Николай Шпыркович 
Злачное место

Мир «Эпохи мёртвых» – 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=3945785
«Злачное место: Роман и рассказы»: Альфа-книга; Москва; 2012
ISBN 978-5-9922-1253-2
Аннотация

После прочтения «Эпохи мертвых» вы наверняка задавали себе вопросы: почему зомби не разлагаются? как из обычного зомби получается морф? почему ВООБЩЕ зомби смогли появиться на этой планете? Все ответы – в этой книге вместе с увлекательными приключениями команды «охотников на морфов», к которым в силу обстоятельств должен примкнуть вчерашний школьник, житель глухой деревеньки, чудом уцелевшей после наступления ВСЕГО ЭТОГО.

Николай Шпыркович
Злачное место

Злачное место
Роман 

…В масштабах Вселенной, Солнечной системы и даже третьей планеты этой системы это событие вообще-то было вполне заурядным. На фоне грандиозного вымирания видов (в том числе и воспетых Голливудом и фантастами динозавров – типа тогда вымерли только они) где-то там, в меловом периоде, и еще более грандиозного вымирания видов (многим из тамошней фауны динозавры и в подметки не годились) в пермском, – то, что случилось несколько лет назад весной в Москве, а потом с молниеносной скоростью распространилось по всему миру, было чем-то вроде ОРЗ в Лондоне времен Великой чумы. В самом деле, в какое сравнение могли идти нынешние события рядом с той же пермской катастрофой, когда погибло 95 процентов всех живых существ! Ныне же даже у самого пострадавшего вида на планете оставалось еще, по самым пессимистичным оценкам, от 5 до 10 процентов особей, ведущих, так сказать, привычный образ жизни. Да и остальные проценты, по крайней мере те, которые еще бесцельно шлялись по постепенно ветшающим городам или тихо отлеживались в сырых местах, нельзя было считать вымершим видом, тем более что в подобном облике им можно было существовать неопределенно долгое время, некоторые же радикально сменили и облик, что еще больше увеличивало их шансы встретить и четвертое тысячелетие от Рождества Христова. Практически всем остальным видам живых существ, за исключением лишь некоторых, по странному совпадению наиболее тесно связанных с тем, наиболее пострадавшим, нынешние времена должны были казаться сущим раем и избавлением от неизбежной, казалось, гибели. Только этот самый наиболее пострадавший вид категорически не соглашался со столь трезвой оценкой и упорно продолжал именовать произошедшее Великой Катастрофой, Большим Песцом, Эпидемией К, Армагеддоном, пыжась даже сейчас обилием заглавных букв показать свою значимость. Правда, в деревне, где жил Артем до встречи с Крысоловом и его ребятами, столь выспренних названий не то что не употребляли, а даже и не знали. Там это событие называли просто – Это. Многие поминали: Беда. Некоторые, правда, трансформировали Беду в Байду. Так и говорили: «…после всей этой Байды». Ну или совсем просто – Хрень.

Если бы не та сеть с рыбой, бандиты хрен бы вошли в деревню, сторожевых зомбаков им бы не обойти: их сам Артемов отец на капканы расставил, по схеме, так что если одного обойдешь, сразу на другого напорешься. Причем если сразу входивший напарывался на «медленных» зомбаков, специально навязанных на гремящие цепи, и шарахался от них в сторону, он тут же попадал в лапы шустеров на тросах. Без шума не пройдешь, короче. Если, конечно, не знать обходной тропинки, которую и знали практически все белореченские – соседи как-никак, мало ли что. А ведь предлагал батя тропу сменить, а им не говорить, еще когда по зиме белореченских сцапали на замерзшем озере с сетью их деревни и крепко отметелили, – запомнят ведь гады, они злопамятные. Еще когда-то, при царе Горохе, еще когда Союз был и коров все держали, за траву на покосах – чуть не убивали белореченские васильевских, ну… и те тоже… бывало. Потом, когда коров уже не держали и делить покосы стало незачем, поспокойней сделалось, хотя нет-нет и дрались молодые парни на танцах. Ну так то же дело молодое. А потом и молодежь перевелась, как не стало и того самого легендарного Союза, про который батя рассказывал. Артем, еще когда маленький был, верил, а потом понял, что батя ему дурку гонит: типа ездили везде, с Дальнего Востока на Черное море летали… Ну конечно, тогда Хрени Этой не было, ясно, но все равно Артем помнил, что и до Хрени выехать в соседний поселок проблемой было: куда ты поедешь, без денег… А тут – через весь континент лететь! Артем карту помнил, хоть в школу еще до Этого ходить совсем не любил. Ну а потом, когда Это грянуло, деревня вообще одна осталась. Сказать, что жить теперь было совсем уж плохо, – так Артем не сказал бы. В школу, например, ходить все бросили – и то плюс! А и закончил бы ее Артем – что дальше? Все равно в своей родной деревне и останешься да землю пахать будешь. Ну телика теперь нет, ну, стали товаров поменьше привозить. Так, а толку с того было, что Ашот в деревню еще до Хрени те товары завозил, если денег все равно ни у кого не было? Как раньше на мед и сушеные боровики все меняли, так и теперь, разве что вместо лысого Ашота теперь ездил кучерявый Сергей. Сейчас даже лучше: не только мед и грибы можно обменять, а и зерно. Овощи и картошку Сергей не брал – говорил, что в поселке их сами многие выращивают. А Ашота съели, говорил, подчистую, еще в первые дни, так что даже и зомбаком ему стать не привелось.
Хлеб, конечно, вырастить посложнее, чем картошку, – высокий он, там только морфам и прятаться, так что городские тогда здорово умылись, еще по первой жатве. Так с тех пор и повелось – хлеб растят в деревне, ну, так испокон веков и было, батя говорил. Хоть Артем его не понимал – он-то помнил, что хлеб всегда в магазине был. А вокруг деревни никто его и не сеял никогда, на Артемовой памяти. Вот после Хрени только и стали. У них-то в деревне таких тварей, как Сергей рассказывал, в общем-то и не водилось, хотя из леса дикари порой, бывало, выскакивали. Ну так они ж мелкие, кто дошел, да и медленные. Стеречься надо, конечно, так на то тебе и глаза дадены. Когда жатва, тогда, конечно, страховаться надо, бабы и девки с серпами жнут, в рукавицах, а мужики с ружьями да дубьем рядом стоят. Ну и никого не погрызли никогда, не то что в этом городе… Бабы, кстати, так наловчились серпами орудовать, что в последнюю жатву мужикам и работы, считай, не было – сами бошки дикарям пробивали.
Да, так вот после того случая с сетью батя и говорил, что сменить бы надо тропу, и хотели ведь, да белореченские тогда пришли, покаялись. Сослались на голодуху – зима и вправду голодноватая выдалась, а у белореченских хлеб тогда, как назло, не уродил. Ну и нормально жили ведь потом: в гости ходили, Васька даже Аньку Лесникову замуж звать собирался по осени. Только Артем думал потом, что не в сети тут дело, или не только в сети. Земля у них получше, чем у белореченских, вот и вопрос весь. А Белореченка больше, чем Васильевка, и молодых там больше. А земель хороших – ни хрена, разве что лес драть, так ты его подери попробуй. Куда как проще их, васильевских, согнать. А как их, васильевских, не станет, так и землю себе можно забрать будет. А там и цену на хлеб задрать – не слишком, конечно, но ощутимо. Артем сам бате все это говорил, а тот все отнекивался, ну и доотнекивался на свою голову.
Когда пошла пальба с другого края деревни, Артем сразу схватил калаш и метнулся к здоровенному тополю, с верхушки которого видна была вся улица. Винтарь, конечно, был бы лучше, так где ж его взять, винтарь-то. У Васьки вон есть, так вот он и бухнул там, где частил ППШ Кузнеца и сухо щелкал Петькин «макаров». Артем быстро вскарабкался по набитым палкам до первых сучьев, а там моментально взлетел на самую верхушку. Рявкнув на Валерку, испуганно прижавшегося к краю гнезда, он сорвал у того с шеи восьмикратку и первым делом посмотрел второй НП, расположенный на тополе, растущем на противоположном конце деревни.
Артем приложил бинокль к глазам, и картина творящегося на том конце резко приблизилась, превратившись из муравьиного мельтешения в четко различимое зрелище. Стрельба к этому времени поутихла, закончившись так же внезапно, как и началась, треснув напоследок двумя пистолетными выстрелами. Артем понял сразу, что это за выстрелы, когда увидел лежащего Васька с расплывающейся лужей крови вокруг головы, а над ним – коротко стриженного парня со знакомыми синими крестами на щеках. Рядом суетился знакомый мужик из белореченских, что-то угодливо тараторя и тыкая пальцем в сторону домов всех взрослых мужиков деревни. Артем немного удивился, что Васька просто застрелили, а не оставили, чтобы изнасиловать, а потом вдоволь покуражиться, ну или хотя бы взять в рабы: по слухам, «крестовым» они всегда были нужны, но потом сообразил, что Ваську убили раньше, он уже обратился, а потому и был застрелен «крестовым» как представляющий угрозу. Скрипнув зубами, Артем протер вдруг странно запотевшие окуляры. И вновь прильнул к биноклю как раз в тот момент, когда из дома Кузнеца «крестовые» вывели отца, пиная его ногами. У отца плетью висела левая рука, старая камуфляжка обильно промокла кровью. Частые капли ее срывались из рукава в теплую деревенскую пыль, мягкую, как пух. Артем еле удержался, чтобы опять не всхлипнуть, когда один из «крестовых» злобно пнул отца ногой в живот, и батя судорожно согнулся пополам, а затем медленно повалился на бок и затих.
Артем было подумал, что все, хана бате, но тот опять мучительно медленно перевернулся и встал на четвереньки. Его вырвало, и один из «крестовых» с хохотом толкнул его в спину между лопатками, так что отец упал лицом прямо в лужу собственной рвоты. И опять затих. Лениво пнув отца тяжелыми ботинками, двое молодых «крестовых» отошли чуть в сторону. В доме Кузнеца опять грохнул выстрел, оттуда вышли еще двое бандитов. Один держал на плече кузнецовский ППШ. Петьки нигде не было видно, но, поскольку никто больше не стрелял, наверное, с ним тоже уже разобрались, – в подтверждение этой мысли из дальнего, не видного за забором конца двора подошел белореченец, хозяйственно осматривая пистолет, аккуратно вытирая его от свежей крови. Значит, все… Из всех мужиков, способных сражаться, в деревне остались они одни с Валеркой. Хотя и самому Валерке совсем недавно исполнилось тринадцать. Ну а пацаны, кто поменьше, в счет совсем не шли. Собственно, мужики в деревне еще были, но «крестовые», опять же явно с подсказки белореченских, выбрали именно тот момент, когда большинство взрослых защитников были в отлучке – кто на дальних пасеках в лесу, кто на сенокосе там же… кто по торговым делам ушел в ту же Белореченку, – ясно, с каким результатом.
Теперь все – деревне кранты, неожиданно ясно осознал Артем. Сейчас «крестовые» запалят деревню, предварительно прошерстив ее на предмет всего ценного и рабынь. И все – мужикам возвращаться будет некуда, а оставшихся сил едва ли хватит, чтобы устроить приличную месть белореченским, не говоря уже про «крестовых», у которых, по слухам, было за сто бойцов. Один выход останется уцелевшим – в город подаваться, за харчи работать. Вот и все – посеянный этой весной хлеб достанется белореченским, а следующей весной это уже будет их земля. Поселятся здесь их молодые, а поселку в общем-то плевать, кто будет хлеб поставлять, мрачно подумал Артем, лишь бы вовремя. Уловив рядом шевеление, он скосил глаза в сторону и едва успел схватить за руку Валерку, собравшегося – и смех и грех – стрелять из своего «ижака» по захватчикам. Это с такого-то расстояния.
– Ты что, сдурел? – злобно рыкнул он. – Сейчас нас запалишь. Обложат тут, как лису в норе, и снимут – будешь зомбаком ворон пугать, пока с верхушки не долбанешься!
– А ты что – обделался? – хлюпнув носом, белобрысый Валерка потянул рукой двустволку к себе.
– Да не обделался я, – досадливо поморщился Артем. – По-умному тут надо. Ты вот что: спускайся по-тихому и дуй за мужиками в лес на мопеде. Только осторожно смотри. Сразу не заводи, сначала так кати. А я попробую их тут подержать подольше, когда ближе подойдут. – Про себя Артем подумал, что все его «подольше» будет ровно до первых его выстрелов плюс еще от силы минут десять. «Ладно, может, хоть пару «крестовых» завалю, а главное – ту суку белореченскую», – решил он.
Оставив ружье, Валерка полез вниз, а Артем продолжил наблюдать за деревней. «Крестовые» на том конце не спешили, курили, поглядывали на часы, ждали чего-то, видать. А чего ждали – стало ясно, когда за три дома от сторожевого тополя прогремела короткая автоматная очередь и послышался тонкий, захлебывающийся Валеркин крик, быстро оборвавшийся после еще одной очереди. Артем едва не застонал от злобы и боли. Дурак. Зомбак «медленный» – вот он кто. Ясно, что бандюки знали про пост от белореченских и ждали на этом конце деревни, когда часовой с него побежит за помощью. Вот теперь точно все… А хотя… Вряд ли они знают, что он тут сидит, мелькнула трусоватая мыслишка. На гнездах всегда по одному дежурили, и белореченские об этом в курсе. И тем более они могут не знать, что Артем на покос не уехал, – он ведь туда действительно собирался, да приключилась с ним какая-то зараза: нос потек, глаза заслезились. Странно вообще-то после Хрени он вообще ни разу не простужался, но батя сказал, что это не простуда, а аллергия, скорее всего на тимофеевку: она как раз зацвела. При чем тут тимофеевка, Артем не понял, но с удовольствием согласился не идти на покос, пока батя не сходит к Кузнецу, у которого как раз были таблетки от этой хвори. Если не шуметь, можно и отсидеться – вновь прокралась в мозг предательская мысль.
– Хрен тебе, а не отсидеться, – зло прошептал Артем самому себе и стал терпеливо ждать, когда кто-нибудь из нападавших подойдет на расстояние верного прицельного выстрела.
«Крестовые» на том конце поговорили по рации, и совсем рядом с тополем нарисовался высокий плосколицый азиат с автоматом.
– Да… один, всо вроди, – сказал он кому-то. Артем уже собрался его валить, однако азиат махнул рукой, и к нему из-за домов начали подходить еще двое. Артем, тихо выдохнув, снял палец со спускового крючка, решив подождать, пока все не сойдутся. Судя по всему, «крестовые» пошли на деревню большими силами. Он прикинул: здесь трое, и с того края – как минимум шестеро, включая гада-белореченца, а может, и больше.
«Крестовые» – так они недавно себя называть стали. Раньше – просто там зона была, года полтора даже спустя после Хрени, про нее ничего и не слышно было. А потом что-то у них произошло, вот и взялись он себе кресты на щеках малевать и стали гораздо более дисциплинированными. Слухи про них какие-то доходили, но были смутными и жутковатыми. Васильевка с «крестовыми» жила в общем-то мирно, платя положенную дань, и те не стремились вмешиваться в жизнь деревни. Один раз, правда, трое отмороженных «крестовых», которых невесть как занесло в их глухомань, изнасиловали неподалеку от деревни Веру, Кузнецову дочку, забрав ее потом с собой. Не учтя, правда, того, что Васек тогда был неподалеку и все видел. Они с Васьком, батей и еще парой человек тогда быстро нагнали похитителей как раз недалеко от ржаного поля. В скоротечном бою одного из «крестовых» убили, а двое сами покидали оружие. Артем до сих пор помнил страх, даже не страх, а недоумение, что ли, стоящее в глазах одного из них, черного горбоносого кавказца, когда, помолившись, по приказу бати они с Васьком принялись вырезать его товарищу руки из плечевых суставов. Вроде как сам процесс того, что делают с его друганом (а потом сделали и с ним), он понимал, но никак не хотел осознать, что это делают с ним они . Вроде как не могут они  с ним такого . Кто-то другой может, но только не эти .
Они тогда неплохо попитались с тех бандюков, и оружием и патронами, и даже сделали две неплохие заначки – на будущее. На сторожевых зомбаков «крестовые» не годились – больно уж приметные. Так что то, что от них осталось, оставили там, чтобы заодно уж и кабанов отвадить. Про случай этот, понятно, никому не говорили, даже и белореченским. Только вот Артем вспомнил внимательный взгляд одного из пацанов из соседней деревни, когда как-то по весне столкнулись на охоте на глухаря они с батей – и такой же пацан со своим отцом-белореченцем. Пацан тогда внимательно присматривался к трофейному дробовику отца, снятому им в том бою с трупа убитого первым бандита. Ружьецо действительно было славным, хорошего боя. И приметным – ни у кого в округе такого больше не было. Вот пацан и смотрел на него, но не так чтобы восхищенным взглядом, а будто силился вспомнить, у кого он его уже видел. Они тогда быстро разошлись, но Артем помнил, что, оглянувшись, заметил, как белореченский пацан что-то быстро говорит своему отцу. Вот, видно, и «слили» соседи их «крестовым», раз уж такой удобный случай вышел, подумал с горечью Артем. Жаль, что вместо глухарей их тогда не «скрали».
Бандюки под тополем тем временем не спешили сходиться. Один пошел в их с батей дом, второй, с карабином, зашел в огород, где стал шарить по клубнике, обирая последние ягоды и полностью скрывшись за высоким плетнем. Азиат же как-то незаметно сместился в сторону, уйдя с удобной линии стрельбы, и Артем подосадовал на себя, что не завалил того, пока было можно. Сейчас же шевелиться наверху лишний раз не хотелось, поэтому он решил подождать более удобного момента – не век же, в самом деле, будет эта свинья их с батей клубнику жрать. Пока же он решил глянуть, что творится на том конце и как там батя.
Батя все так же, не шевелясь, лежал посреди двора. Четверо «крестовых» сошлись вместе, решив, видно, перекурить перед тем, как начать грабить деревню, белореченец уже деловито копался в сарае. А шестой где? Артем перевел бинокль чуть дальше и увидел шестого, жирного дядьку, отошедшего за сарай и расстегнувшего штаны. Увидел как раз вовремя: через секунду после того как жирный присел, блаженно щурясь на солнце, он вдруг внезапно вздрогнул, так что его украшенные крестами щеки затряслись, как холодец, и ничком повалился лицом вниз, нелепо задрав кверху зад в дерьме. Из затылка жирного торчала узкая дырявая рукоятка метательного ножа.
От радости у Артема перехватило дыхание. Только кто же его так? Мужики, что ли, на выстрелы подбежали? Да нет, откуда, с ближайшего сенокоса полчаса пилить, не меньше, а и десяти минут не прошло, как все началось. Да и не умеет никто из васильевских так, и ножей таких ни у кого не водилось в деревне, Артем хорошо видел в бинокль, что нож, которым засадили жирному, был настоящим метательным – видел он как-то такой в дорогущей книжке по холодняку на поселковом базаре, куда они с маманей зимние ботинки приехали покупать. Пока в соседнем ряду мать обувь перебирала, он тогда на книжном развале эту книжку увидел и попросил посмотреть. Продавец нежадный был, не побоялся, что деревенский пацан книжку залапает, и он целых полчаса любовался тогда разнообразными клинками. И нож вот такой как раз хорошо запомнил, потом, после Хрени, даже думал попросить Кузнеца такой же сделать, да все недосуг было как-то, особенно когда мать умерла.
Из невысокого кустика травы, где, казалось, совершенно невозможно спрятаться не то что человеку, а и кошке, поднялась фигура человека в камуфляже и молниеносно метнулась к стене сарая, не тратя времени на то, чтобы выдернуть из затылка убитого нож. Впрочем, их у него было еще несколько – Артем разглядел пояс с торчащими продырявленными рукоятками. Однако нож – всего лишь нож, а в руках у этого неведомого спасителя был еще и странный автомат с толстым стволом. Подбежав к стене, человек присел на одно колено и, держа под прицелом двор, поднял вверх руку со сжатым кулаком. Тут же, откуда ни возьмись, появились еще три трудно различимые тени, так же быстро скользнувшие в разные стороны, окружая дом. Артем даже дыхание задержал, видя, как ловко у них все это получается. Тем временем один из молодых «крестовых» глянул в сторону сарая и неразборчиво что-то крикнул. Может, звал жирного. Естественно, никто не отозвался, молодой опять позвал, и было видно, что бандиты насторожились, кое-кто перехватил оружие поудобнее. Однако уже оказалось поздно: короткие очереди, ударившие одновременно с трех разных точек, моментально положили стоявших вместе «крестовых». Белореченец уцелел, бросившись на землю, он ужом пополз под старую телегу, однако одиночный выстрел четвертого, до этого не стрелявшего неизвестного бойца настиг его и там. На все про все ушло не больше двух минут – от броска ножа до финального выстрела.
Едва не завопив от счастья, Артем спохватился: а «его» тройка где? Он обшарил взглядом двор, но увидел лишь двоих: любителя клубники и мародера, ошалело выскочившего из дома со связкой домашних колбас в руке. Азиат же как сквозь землю провалился. Эти же двое, перебросившись парой слов, не спеша пошли на тот конец деревни, по-видимому, решив, что случившаяся стрельба – дело рук их друганов. К ним, уже упокоенным, эти двое и присоединились вскоре – едва они вышли на открытое пространство, пулеметная очередь отшвырнула их к забору, где они и затихли – на несколько минут, чтобы потом неловко подняться и, забыв про свое оружие, на негнущихся ногах начать переминаться на пустой улице.
Неожиданно пришедшие на выручку бойцы быстрыми перебежками тем временем двигались по улице, умело страхуя друг друга. Вот сейчас переместился на десяток метров вперед здоровенный парень с ручным пулеметом, невероятно ловко для такого большого тела передвигаясь по пустынной улице, залег, взяв на прицел лежащий перед ним участок, следом за ним по-кошачьи грациозно перетек на такой же десяток метров парень с метательными ножами. Потом еще один… Артем, увлекшись, следил за ними, когда боковым зрением засек какое-то движение во дворе дома бабы Матруны. Переведя бинокль туда, он тихо выругался: давешний азиат, затаившись, пропустил передвигавшихся по улице и сейчас конкретно готовился шмалянуть им в спину. Чего-чего, а смелости ему было не занимать. Он медлил, по-видимому, так же, как недавно Артем, выжидая, когда как можно больше противников окажется рядом, чтобы срезать их одной удачной очередью. Кто бы ни были эти люди, но они убили Артемовых врагов, так что он, не раздумывая, схватился за автомат и, хоть расстояние было довольно приличным, аккуратно прицелившись, всадил пулю в грудь азиату. Тот выронил калаш и, немного покачавшись, рухнул на колени, а затем повалился на бок. За свою помощь, Артем получил моментально «благодарность» в виде нескольких очередей, прошивших листву совсем рядом с гнездом. К чести стрелявших, они довольно быстро разобрались в ситуации, обнаружив убитого Артемом бандита. Перестав стрелять, они, по-видимому, наскоро обсудили ситуацию, и через пару минут из-за Матруниного забора послышался крик:
– Эй, на тополе, слышишь?
Поскольку особых вариантов дальнейших действий у Артема было немного, он решил отозваться. По крайней мере, вариант сопротивления он отмел сразу: с такими  навыками ведения боевых действий эти  его уделали бы еще быстрее, чем «крестовые». Да и, сказать по правде, он как-то проникся уверенностью, что эти непонятно откуда взявшиеся бойцы не будут ему опасны. Слегка помедлив, он тоже крикнул:
– Слышу…
– Ты там видишь: есть еще кто живой из этих, с крестами?
– Не, вроде с этой стороны только эти трое были. А с той вы всех положили.
– Не стреляй, выхожу…
Из-за забора поднялся человек и бесстрашно вышел на открытое пространство, демонстративно забросив свой автомат за спину.
– Спускайся, стрелять не будем. Ты Кондратьева Дмитрия знаешь?
– Батя это мой, его на том конце привалили.
– Да живой он, живой, – успокоил Артема говоривший. – Мы как раз к нему и прибыли, да на вашу войну и угодили. Его там сейчас перевяжут, и должно все нормально с ним быть. Ну так будешь спускаться?
Прикинув, что хуже, чем сейчас, ему уже не будет, Артем решил слезть. Да и то сказать, хотели бы положить – уже положили бы: он отлично видел, что пулеметчик, сваливший тех двоих, контролирует все его движения. С такого расстояния обстрижет тополь, как батя овцу. Так что он еще раз быстро оглядел все окрестности, не найдя никакой скрытой угрозы, спустился с тополя и, так же демонстративно повесив оружие на плечо, подошел к спокойно стоявшему человеку. Тот стоял, слегка расставив ноги, заложив руки за спину, и, слегка прищурясь от светившего в глаза солнца, внимательно смотрел на подходящего Артема. Лет сорока – сорока пяти, уже с сединой в русых волосах, но крепко сбитый и полный какой-то внутренней силы. Как-то, стоя с ним рядом, было ясно – хорошо, если этот человек за тебя. И совсем плохо, если ты ему дорогу перешел. Сразу бросалось в глаза, как ладно сидит на нем маскировочная одежда невиданной ранее Артемом расцветки. В деревне многие носили камуфляж, даже еще и до Этого, а уж потом тем более, однако сразу было видно, что «их» камуфляж рядом с этим и рядом не лежал. Серо-голубые глаза пристально оглядели Артема с головы до ног. И морщинки еле уловимой улыбки собрались у уголков рта.
– Ну привет. Хороший выстрел, спасибо тебе за него. Я – Крысолов, а это – моя команда. А ты, наверное, Артем?
– Так вы… так вы команда ? – с восхищением произнес Артем. Ну кто же не слышал о командах, истребляющих жутких зверюг-морфов, проникающих в самое сердце мертвых городов и выносящих оттуда ценные материалы, информацию, ну и другое разное. Как правило, работали такие отчаюги по отдельному контракту, не желая связываться с какими-либо конкретными группировками. Да и те не хотели иметь под боком у себя людей, не очень-то жалующих дисциплину, зато умеющих хорошо стрелять, так что такие команды вели достаточно кочевой образ жизни. Об их подвигах ходили легенды, кое-какие Артем и сам слышал: Сергей-торгаш, бывало, когда оставался ночевать у них дома, рассказывал жутковатые истории, так что мурашки бежали по коже. Ну а малышня в деревне только в команды и играла, охотясь друг на друга в лопуховых и люпиновых зарослях. Правда, до сегодняшнего дня Артем никого из таких охотников не встречал, так что потихоньку начинал сомневаться: а не втюхивает ли Сергей им про этих самых морфов и охотников на них, чтобы поменьше сами ездили, а больше его ждали? А зря, оказывается, не верил.
Видя, что контакт с местными жителями налажен, подтянулись и те двое, что до сих пор хоронились за забором. Один, здоровенный парень, держал в руках пулемет – не Калашникова, Калашникова Артем у Сереги видел, а другой какой-то, хотя и похожий на него. Второй был тот самый худощавый парень с метательными ножами, и если пулеметчик напоминал могучего лося, то он своими плавными кошачьими движениями – леопарда, какими их показывали до Хрени в передачах про природу.
– Знакомься – Кусок, – кивнул в сторону пулеметчика их командир, – а это – Банан.
Артем видел, что, несмотря на видимую дружелюбность, все трое внимательно смотрели по сторонам, контролируя сектора, держа оружие наготове. Да и стояли они так, чтобы не закрывать друг друга, не то что покойные «крестовые».
– Банан, проверь там на всякий случай, – негромко распорядился Крысолов, и Банан, кивнув, опять потек  за дома, побыл там немного, и раздался одиночный выстрел. Затем Банан появился и отрицательно помотал головой.
– Никого, только вот пацан зомбанулся, – он пожал плечами, – пришлось упокоить…
Васек, Петька, теперь вот Валерка – Артем в одночасье лишился всех своих приятелей… Да, а батя что же?
Когда они подошли к дому Кузнеца, Артем с радостью увидел, что отец, хотя и бледный, сидит, прислонившись к скамейке, вкопанной рядом с колодцем. Рукав куртки у него был отрезан. Раненая рука перевязана, а в другую руку по прозрачной трубке капалась какая-то жидкость из пакета, подвешенного прямо на ворот колодца. В трубку подкалывал что-то шприцом еще один член команды – довольно пожилой уже дядька с седой головой.
– Живой… – Отец тоже обрадовался ему, улыбнувшись серыми губами. – А я уж думал, все…
– Они Валерку застрелили, – сглотнув комок в горле, проговорил Артем.
– Тут тоже, видишь, и Васек, и Петька… И Степаныч…
– Ну здравствуй, бача! Старый, чего у него там? – Подошедший Крысолов кивнул на отца, присев рядом на корточки.
– Мягкие ткани. Крови только потерял много – правда, артерии целые. Я ему давящую положил. Раньше можно было бы заражения опасаться. А сейчас, – тот кого назвали Старым, махнул рукой, – преднизолона только ввел. Обойдется, я думаю.
– Тебе тоже не болеть, – через силу улыбнулся отец. – Вовремя ты, Саша, подоспел: еще немного – и нам всем хана была бы.
– Ладно, это я только тот должок отдал. За Баграм, помнишь?
– Баграм… Сколько уж с той поры прошло…
Артем знал, конечно, что отец воевал в стране под названием Афганистан. Там, правда, и Америка воевала, так что он не понял толком: батя что, с американцами вместе воевал там? Или против них? Тем более что отец совсем не любил говорить о той войне, да ее и забыли как-то – еще до Хрени Этой столько войн новых появилось, куда уж там той, афганской. А интересно все же: как он такого крутого дядьку в том Баграме выручил? Может, там тоже морфы были?
– Сикока где? – спросил тем временем Крысолов седого бойца.
– Там, – показал тот рукой за дом. – Дорогу контролирует.
– А ты все хозяйничаешь? Воздухом деревенским дышишь? – вновь обратился командир охотников к отцу.
– Дышалось бы, – с тоской ответил он. – Кабы не эти. – Он кивнул в сторону упокоенных «крестовых», которых могучий Кусок одного за другим оттаскивал за пределы двора.
– Что, тоже зона неподалеку была?
– А где у нас зон не было? – криво усмехнулся отец. – Разве что в Кремле да на Рублевке, да и то многие выходцы отсюда там рулили. – Он помолчал, тихо выругался и угрюмо продолжил: – Я вот думаю, ребята, что вы у нас тут крепко попали. Завтра утром, ну максимум к обеду, сюда вся их кодла нагрянет. Вы, конечно, бойцы хорошие, спору нет, только их там человек сто, не меньше. Да еще прихватят с собой кого-нибудь типа соседей наших разлюбезных. Короче, вам за нас умирать, резона нет. Уходить вам надо.
– А ты что ж, один тут останешься? – с усмешкой спросил Крысолов.
– Сюда скоро наши мужики подбежать должны, – пожал плечами батя. – Да, ты там предупреди бойца своего, чтобы не положил их, не разобравшись. Если сейчас все уйдут, в лесу вполне можно скрыться успеть. Ну а я – да, тут останусь, вроде как я их пострелял. Тем более что заварушка нынешняя, как я понимаю, и по моей вине началась…
– Угу, Ремба колхозный. Даже если они поверят этому – что от твоей деревни останется? – жестко сказал Крысолов. – Возвращаться куда все будете? На пепелище? В общем, так: мы тут останемся, пожалуй. Я тебя давно не видел, команде моей отдохнуть надо – мы же к тебе последние два дня пехом полтинник километров шли. Да и с «крестовыми» твоими найдется о чем поговорить. Да, Дима, а баня у тебя есть?

…А насчет вымирания вида – так вообще есть мнение, что все мы, так называемые гомо, сапиенсы и не очень, а также лягушки, дельфины, медведи и прочие стрекозы – суть не что иное, как самодвижущийся кокон, который предназначен, со всеми своими инстинктами и эмоциями, любовью, ревностью и ненавистью, содержимым мозга и кишечника, – со всем, короче, для одной-единственной цели: выживания и размножения половой клетки. И чем совершеннее кокон, тем больше и шансов у половой клетки высокоразвитого существа продолжить дальше свое существование. Половые клетки человека блестяще это доказали, доведя число своих носителей за каких-нибудь несколько миллионов лет до 6,5 миллиарда. Самое большое количество высокоразвитых носителей за всю историю Земли, единовременно проживающих на ней.
Если смотреть на все случившееся с этой точки зрения, так вирус «шестерка», который тоже есть не что иное, как носитель видовой информации, и по поводу которого в уцелевших и вновь созданных лабораториях не утихали споры, откель он взялся на грешной Земле, приобрел себе очень даже неплохой кокон – неболеющий, неразрушающийся, устойчивый к различным видам повреждающих факторов внешней среды и даже в пище нуждающийся лишь для того, чтобы кокон этот улучшить еще больше. На что могла рассчитывать та же чумная бацилла после смерти носителя – лишь на очень короткий срок жизни в разлагающемся теле. Потому и торопилась она наполнить собой лимфатические узлы, превращая их в чумные бубоны, а переполнив их – лопнуть и потечь гноем: авось, кто коснется и (при удаче!) заразится. Пропитать легкие, чтобы больной организм, силясь избавиться от пенистой мокроты, мешающей дышать, надрывался в кашле и опять же распространял с кашлем бациллу.
После же смерти – шалишь, паря: какое-то время труп еще сохранял заразную способность, но не слишком, так что практичные воры Средневековья, чуждые предрассудков, уже спустя пару месяцев после эпидемии вовсю шуровали в кошельках, висящих на мумиях и скелетах своих неудачливых соотечественников. Бацилла сибирской язвы могла в виде споры просуществовать (и смех, и грех) аж несколько десятков лет и, попав в благоприятные условия, заразить какого-нибудь бедолагу, начавшего строить по приказу очередного высокопоставленного идиота коровник на месте заброшенного скотомогильника. Какую-никакую конкуренцию «шестерке» могли оказать разве что споры аспергиллуса – плесени, которой якобы жутко образованные египетские жрецы преднамеренно заражали мумии фараонов, дабы всякие там говарды картеры не шибко копались в древних склепах, – там счет тоже идет на сотни лет. Но дело в том, что и сибирская язва, и тот же аспергиллус после исчезновения носителя были вынуждены переходить на споровое существование, находясь в дремлющем состоянии, пока не случится благоприятной оказии. «Шестерка» же великолепно существовала и в живом организме, тихо-мирно размножаясь в форме вируса «А» в нервных клетках, а от них – разносясь эритроцитами по всему телу, ведя симбиотический образ жизни, причем симбиоз обеспечивала – дай бог каждому! После же смерти носителя – в «привычном» значении этого для обитателей нашей планеты смысле – она не погибала и не погружалась в споровую «спячку», а, учитывая изменившиеся условия существования, переходила в форму «Б», после чего переводила носителя на «новый» уровень, обеспечивая кокону долгую сохранность. Если бы вирусологические институты все еще существовали – они, наверное, рано или поздно открыли бы тот самый набор ферментов и гормонов при том самом уровне кислотно-щелочного равновесия, которые образовывались в умирающем организме, запуская цепочку преобразований РНК-вируса формы «А» в РНК формы «Б». Цепочка – в общем-то громко сказано: всего пара звеньев в цепочке рибонуклеиновой кислоты менялись местами – и в организме начинал плодиться вирус, способный продлить существование «мертвого» носителя. И в общем-то это была просто своеобразная форма той же жизни – неприглядной, опасной, но все же жизни, хоть человек и отказывался упорно ее за жизнь признавать (называя тем не менее особей нового вида ожившими  мертвецами). А насчет неприглядности и опасности: так на взгляд сине-зеленых водорослей, водоросли зеленые и неприглядны, и опасны только потому, что ядовитый кислород выделяют. Одновременно вирусом активировалась программа дальнейшего усовершенствования «кокона» – путем видоизменения его применительно к условиям внешней среды в сторону наиболее подходящей для этого формы. Для планеты Земля это был высокоорганизованный хищник, наделенный разумом ровно в той степени, какая требовалась для противостояния всем другим видам живых существ. И если ему противостояли живые существа, умеющие стрелять, ездить на автомобилях и запирать двери на ключ, – надо было развить разум и возможности тела, способные эти умения превзойти. А все для чего? А то самое стремление размножиться, несмотря ни на что. Как же: носитель погиб – и нам всем, в смысле вирусам, подыхать? Вот уж дудки: и вирус «перестраивал» метаболизм носителя, увеличивал свою концентрацию в крови, одновременно с этим повышая кровоточивость десен, вызывая знаменитую «зомбоцингу» – название, по сути дела, неверное – зубы у мертвого носителя не то что не выпадали, как и положено при классической цинге, а, наоборот, прорастали дополнительными корнями глубоко в челюсть.
Вот только не надо искать в этом зачатки какого-то разума и зловредной воли, как не надо искать разума в инстинкте пчел строить идеальные шестигранники сот, а зловредную волю и происки ЦРУ – в превосходящем все мыслимые размеры всплеске роста популяции колорадского жука. Просто человек любил картошку так же сильно, как и колорадский жук, а потому и засеял этой культурой громадные площади, чем ему, жуку, и обеспечил халявный источник питания, а тем самым – условия для колорадско-жукового «бэби-бума»… После Этого, кстати, популяция колорадского жука естественным путем пришла в норму, безо всяких «Торнадо» и «Каратэ», поля, на которых произрастал картофель, зарастали сорняками, а остатки несметной полосатой рати в основном остались в местах постоянного своего проживания – Сонорской области Мексики, ожесточенно жуя там дикие пасленовые культуры и проливая слезы о былом величии.
Да, так вот, о размножении: по большому счету, Жизни совершенно наплевать, каким способом оно происходит – переносом пыльцы на лапках насекомых с тычинок на пестики, впрыскиванием спермы самца в половые пути самки или введением вируса «Б» непосредственно в кровь через укус. Как говорят американцы: «Не главное, как это выглядит, главное – как это работает!» У «шестерки» все работало как часы: достаточно было первым вирусам в коре головного мозга «почуять» через тот самый набор гормонов ее смерть и перейти в форму «Б», как активировалась полимеразная цепная реакция, – точно так же, как замок в молнии считывает информацию с одного зубца на следующий, так и рибонуклеиновая кислота, ответственная за хранение наследственной информации вирусов формы «А», «считывала» необходимую информацию с РНК вируса уже формы «Б», которая прямо-таки кричала на своем вирусном языке: «Носитель гибнет!!! Включай программу зомбирования, а то все сдохнем на хрен, мля!!!» Требовалось всего несколько минут, чтобы новая информация донеслась до каждой клетки умирающего организма, все вирусы «А» трансформировались бы в форму «Б» и перевели стрелки на «запасной путь».
После укуса свежеиспеченного зомби ртом, полным крови, кишащей вирусами формы «Б», тот же процесс начинался и в пока еще живом носителе – так же считывалась информация, форма «А» переходила в форму «Б», разве что процесс шел медленнее – в зависимости от того, какая доза вируса была введена в организм и куда, как быстро по нервным окончаниям от вируса к вирусу, гнездящимся там, информация о том, что «пипец всему!», достигнет вирусов, находящихся в коре, а уж оттуда каскадом обрушится во все остальные клетки. Собственно, почти так же развивается бешенство – и люди, наверное, инстинктивно это чувствовали, когда первые случаи заражения связывали именно с этой болезнью. Там ведь тоже после укуса бешеного животного вирус медленно бредет по нервным окончаниям, пока не доберется до головного мозга, и проходят, бывает, недели и месяцы, прежде чем человек начинает метаться в горячке, истошно орать, не в силах проглотить и глотка воды, отчего и название второе у этой хвори – водобоязнь. С «шестеркой» все происходило, конечно, значительно быстрее, однако тоже порой проходило несколько дней, пока человек, чудом вырвавшийся из замертвяченной Москвы куда-нибудь в украинское село и уже забывший про укус странной крысой еще до всего Этого, вдруг вставал ночью с кровати и шел есть собственных детей. И цепная реакция продолжалась. Искать разум в распространении эпидемии было то же самое, что искать его в кусках плутония, сработавших  над Нагасаки. Просто жить хочется всем, в том числе и вирусам. А тут – повезло, карты так легли. Звезды так стали, и получилось ровно то, что и у колорадского, а тогда еще и не колорадского вовсе жука, когда он до штата Колорадо добрел и увидел там РАЙ в виде бескрайних картофельных полей…

Бандиты не появились ни утром, ни к обеду, и даже вечером их не было. По-видимому, кто-то наверху в 29-й зоне крепко озадачился тем фактом, что вблизи Васильевки исчезают их люди, и наобум творить вендетту не полез, решив сначала выяснить все расклады. Недоупокоенный азиат тупо стоял на окраине деревни, привязанный к ржавому, добедовому еще, трактору. На шее у него висела картонка с жирной, издалека видной надписью: «Поговорим?» Кому надо – надпись прочел, и, хотя бойцы Крысолова внимательно следили за лесом, никто из них так и не заметил, когда на опушке нарисовался парень в тонком кожаном пиджаке и джинсах, скучающе срубающий прутиком метелки люпина.
– Блин, откуда он вылез, – тихо пробормотал под нос Сикока, маленький черноволосый то ли кореец, то ли японец, отличающийся, как заметил Артем, фантастической прожорливостью и не менее неуемным влечением к противоположному полу. – Это не простой зэк, командир, гадом буду, тут кто-то из серьезных.
– А нам такого и надо, – спокойно сказал Крысолов. – Ну что, пошли, Артем?..
Батя, собственно, сам рвался поговорить с бандюками, но Крысолов трезво рассудил, что даже такой малой подсказки, как то, что у них здесь как минимум есть один раненый, бандитам давать не стоит. А поскольку никто из уцелевших пяти мужиков, робко сунувшихся в деревню только к вечеру того сумасшедшего дня, на переговоры с «крестовыми» не рвался, как представителю деревни решено было идти Артему. Собственно, в деревне уже оставалось семей хорошо если половина. Очень многие, прикинув расклады, предпочли скрыться в лесу, дабы отсидеться, пока все не уляжется. Пока они шли к парню по невысокой траве, он демонстративно отвернулся в сторону леса, заложив руки за спину. И только когда до него оставалось метров пять, не спеша развел руки и медленно повернулся к ним лицом, демонстрируя пустые ладони.
Лениво двигая тяжелыми крупными челюстями, он что-то неторопливо пережевывал. Светловолосый, чисто выбритый, по виду – лет тридцати, он был довольно смазлив. Портили эту смазливость две вещи – грубо заживший шрам над правой бровью и синие кресты на щеках. Они чем-то отличались от тех крестов, что были на щеках ворвавшихся в деревню бандитов и тех троих, что они с Васьком порезали в прошлом году. У тех кресты в большинстве своем были обыкновенными синими перекрещивающимися линиями, часто довольно грубо выполненными. Лишь у азиата, которого завалил Артем, и еще у пары убитых бандюков на оконечностях крестов были выколоты маленькие черепа. Кресты светловолосого были выполнены не в пример тщательнее, разными красками и были какими-то… пушистыми вроде. Присмотревшись, Артем понял, что это – тоже черепа, только густо усеивающие все четыре конца креста на правой щеке и две оконечности на левой. Большинство были синими, некоторые – зелеными, несколько штук – красные. Парень тоже внимательно разглядывал их. На Артеме он лишь ненадолго остановил свой взгляд, а вот Крысолова изучил куда как более прилежно.
– Вы хотели поговорить, – утвердительно сказал парень, после того как все вдоволь налюбовались друг другом.
– Хотел, – таким же спокойным тоном ответил Крысолов.
– О чем говорить будем?
– Да о многом можно… Кстати, как к вам обращаться?
– Хан, – улыбнулся одними губами парень.
– Не могу сказать, что рад знакомству, Хан, тем не менее это – Артем, представитель деревни, что у нас за спиной, меня же зовут Крысолов.
Парень с интересом вновь посмотрел на собеседника:
– Даже… Тот самый  Крысолов?
– Не могу знать, что вы имеете в виду, когда говорите «тот самый», но других людей с таким именем я не встречал и не советовал бы им так называться – некоторые люди и нелюди  мной очень недовольны.
– Даже сейчас у меня  за спиной, я думаю, не меньше трех человек, с удовольствием готовых вас зомбануть, – просветил Крысолова Хан.
– Как-нибудь в другой раз, спасибо.
Разговор становился все больше похожим на какую-то глупую шутку, однако парень терпеливо ждал, ничем не проявляя неудовольствия.
– Любите Хайнлайна, Хан? Погоняло, случайно, не отсюда? – спросил Крысолов нечто совсем уж непонятное.
Парень тем не менее его, как видно, понял, потому что просиял:
– А, вы догадались? Только мне всегда казалось, что отмечать количество боевых выбросов маленькой косточкой-сережкой в ухе как-то неудобно – попробуй разгляди эту кость, а уж сосчитать, сколько там костей, если больше хотя бы пяти, практически нереально. Да и выброс выбросу разница.
– У вас гораздо практичнее.
– Конечно. Синие, – он коснулся пальцем щеки, – это свой брат бандит, зеленые – вояки. Ну а красные – он слегка наклонил голову в сторону Крысолова, – ваши друзья-охотнички. Гражданских мы не отмечаем, – вежливо ответил он на невысказанный вопрос Артема, – щеки слишком малы. А кличка – нет, не отсюда. Я, видите ли, помимо Хайнлайна, еще и Яна читать любил, так что мне Тэмучжин очень нравится, равно как и Тамерлан.
– Ян про Тамерлана, по-моему, не писал, а вот за «фашистского Спартака», помню, лихо всыпал Джованьоли, обвинив несчастного итальянца во всех грехах и противопоставив ему Спартака революционного.
– Ну так то ж конъюнктура, – развел руками Хан, – хотя вообще-то идея, что Спартак у него в конце выжил, выглядит очень по-голливудски… но, я полагаю, вы не мои литературные вкусы хотели узнать и не систему рангов двадцать девятой зоны.
– Вы правы, Хан. Мы пришли поговорить за деревню.
Тот поморщился:
– Никогда не любил одесского жаргона. «Поговорим за жизнь», «что вы имеете сказать», «вы хочете песен – их есть у меня»… Я понимаю, немцы-колонисты и евреи, говорящие на идише, который суть тот же немецкий, в общем-то не шибко различали, где и как использовать предлог «fur», который в немецком означает и «о», и «за», и «для», и везде пихали свой «haben». Однако зачем же эту языковую безграмотность выдавать за некий шарм? А что касаемо деревни – что тут долго говорить? Деревня убила моих людей. Она виновата. Она умрет. Вся. Все.
– Хорошо, Хан. Я не буду «ботать» и постараюсь быть столь же лаконичным. Я – здесь, и со мной моя команда. Она сейчас в деревне. Если вы пойдете на штурм – мы будем драться за деревню. Будет много крови.
– Ну положим, крови я не боюсь, – вежливо ответил Хан. – Я ее когда-то сам переливал. Потом, правда, больше выливал. Из людей.
– И все же, Хан. Ваши люди тоже виноваты в том, что случилось. Артем, расскажи, – повернулся он к нему.
Артем постарался как можно четче рассказать о случившейся в прошлом году стычке. Хан внимательно его выслушал, но затем безразлично пожал плечами:
– Если бы я это знал раньше, возможно, все могло бы ограничиться выкупом, однако теперь это не имеет значения. Мои люди должны знать, что напавший на них будет уничтожен.
– И все же, Хан, – вновь повторил Крысолов, – прошу вас, подумайте еще раз. Ну что вам с этой деревни? Добра здесь никакого. Ну возмездие… а цена возмездия не слишком ли велика? Каждый из нас, а нас шестеро (Артем удивленно скосил глаза на Крысолова), возьмет пятерых как минимум. Да еще деревенские – как-никак, а вашу группу они взяли сами, безо всякой нашей помощи, – вот вам еще с десяток потерь. Потерять почти половину состава из-за троих насильников – не слишком ли много? Ну и напоследок: один из моей команды в бою участвовать не будет. Из-за этого у вас потери, конечно, уменьшатся, но я уж изо всех сил постараюсь его отсутствие компенсировать, а главное: он уцелеет, дойдет и расскажет. А у меня есть не только враги, Хан, но и друзья, да и просто кое-чем обязанные мне люди. Как вы думаете, как отнесутся ваши подчиненные к тому факту, что за возмездие за трех дураков они получат кучу потерь, да еще и полноценную войну на закуску? Про Архангельскую колонию вы слыхали, надеюсь? И вы что-то упомянули про выкуп? Мы можем это обсудить.
Хан, прищурясь, лениво двигал челюстями и молчал.
– Хорошо, – наконец сказал он, – я приму выкуп. И поскольку мяч сейчас на моей стороне – не надо торговаться, Крысолов. Цена окончательная, и я не буду ее обсуждать. – Он назвал цифру.
Артем похолодел: в деревне не было не то что столько, а и десятой, сотой доли затребованного Ханом.
Крысолов, однако, медленно кивнул:
– Согласен.
– И еще: после уплаты выкупа я не буду иметь никаких претензий к деревне, но вам, Крысолов, а равно и вашим людям, стоит убраться отсюда, поскольку я не люблю, когда мне мешают делать то, что я хочу делать. Если встретимся еще раз – будем воевать. Боюсь, что у вас появился еще один враг, несмотря на то что с вами, как редко с кем, можно обсуждать литературу. Ну и кроме всего прочего, вы не любите нелюдей.
Хан демонстративно сплюнул им под ноги то, что он жевал, и Артем с отвращением увидел, что это – кусок сырого мяса. Хан же улыбнулся, но в этот раз не губами, а опять-таки – демонстративно, широко открыв необычно большой рот, в котором, отливая красным, сверкнули заостренные зубы.
Артем слышал от того же Сереги-торгаша, что есть такие – жрущие человечину, и оттого становящиеся сильнее и быстрее. Но вот вживую увидеть такого… нет, скорее такую тварь ему довелось впервые.
– Нам надо время, – тихо сказал Крысолов. – Ты сам понимаешь, столько у нас нет.
– Мы уже на «ты», стоило увидеть, что не «Орбит» жую? – усмехнулся Хан. – Кстати, от кариеса это, – он кивнул на отвратительный кусок, – еще лучше помогает.
– Ладно, Хан. Мы соберем выкуп. И мы уйдем отсюда. Но я тоже скажу тебе, – Крысолов повысил голос, так чтобы его было слышно и в недалеких зарослях, – если после того, как мы уйдем, у тебя все же появится желание сделать так, как ты хотел сделать, – мы вернемся. И, наверное, не одни. «Никаких претензий» – значит, «никаких». И о нашем договоре станет известно не только в поселке, но и много дальше.
Хан удивленно поднял бровь:
– Мне что же, шефство потом над ними брать? А если, к примеру, их молния подожжет? Или их зомби бродячие перекусают?
– Ты знаешь, о чем я: если «молния» будет рукотворной, а зомби забредут сюда не случайно – я приду.
Хан смотрел, уже не улыбаясь.
– Я пока еще и выкупа не видел, – сказал он внешне спокойно, но Артем заметил, как напряглись его мощные жевательные мышцы, сразу сделав из приятного в общем-то лица страшноватую морду. – Вот после уплаты и решим все вопросы. А пока что… Неделя. Здесь. – Он повернулся и пошел к невысоким кустам.
Подойдя к кустам, оглянулся и крикнул:
– Эй, Артем, кому привет передать?
Артем и Крысолов тоже пошли к деревне. По пути Артем сказал с недоумением Крысолову:
– А я вот думал, что нелюди – они дикие и рычат. А этот – как наш учитель разговаривает. И литературу знает…
– Он тоже будет диким и станет рычать. С год ему осталось, не больше. А будет так сырятину жевать – и того меньше. А литературу многие нелюди во все времена неплохо знали. Не все, конечно, но зато уж если из такого нелюдь получалась…
– Так они все-таки и раньше были – зомби, нелюди, морфы? – спросил Артем.
Крысолов ничего не ответил.
В деревне, собрав всех в Артемовой избе, Крысолов коротко обрисовал ситуацию. Узнав, что Хан – нелюдь, Кусок брезгливо сплюнул:
– Тварь… В питерском ОМОНе, ребята говорили, был такой – так лихо на задания ходил, зачищал, добывал, никто и не догадывался, что он бандюков потихоньку жрет, для ловкости, а потом в караулке всей смене глотки перегрыз. Увидал, гад, свежую кровь у бойца одного – ранили его – и как ошалел. Они тогда только после столкновения были, не отошли еще от боя, а тут – на тебе. Главное, именно на кровь у живого прореагировал…
– Ребята, – приподнялся в кровати отец, – вам уходить надо. Только Артема возьмите с собой. Может, еще кого если в лесу встретите – тоже подберите.
Крысолов с некоторым недоумением посмотрел на него:
– Чего это мы пойдем, на ночь глядя? До поселка все же километров тридцать. А насчет того, кого мы можем встретить в лесу, так только будущих Хановых дружков-морфов. Все твои односельчане у него давным-давно в загоне, и хорошо если не на столе. Моим втираниям насчет здешних крутых бойцов он и на грош не поверил. Нас он пропустит – шестерых, и не больше. А сам будет ждать здесь.
– А чего идти в поселок? – задал вопрос Артем.
– Так мы же туда и собирались, – терпеливо объяснил Крысолов. – А, ты ж в дозоре был, когда я с твоим отцом говорил: нам заказ оттуда пришел. Заплатить обещали очень прилично. Только с шестым нашим проблема вышла в соседней области…
– Убили? – упавшим голосом спросил Артем.
– Почему убили? – непонимающе воззрился на него Крысолов. – Кабанятины пережрал, а у него камни в желчном пузыре. Вот и загремел в больницу. Мы на «уазике» поехали, так эта долбаная таратайка по пути сдохла и даже не зазомбировалась, сволочь. Ну а нам ждать некогда, заказ, сказали, сверхсрочный, мы и решили марш-бросок напрямик устроить, а здесь, у старого друга, передохнуть.
– Тут как бы не передо́хнуть, – мрачно сделал ударение на «о» Старый.
– Ладно, первый раз, что ли? – возразил Крысолов. – И тем более что нам шестой нужен был.
– Да, а чего вы все время говорите «вшестером»? – спросил Артем. – Сейчас и тогда, с Ханом…
– Артем, ты что, до шести считать не умеешь? – мягко спросил Крысолов в свою очередь. – Я. Старый. Сикока. Кусок. Банан. Ты – шестой.

Крысолова не было уже два часа. Сикока проверил всю сбрую, перетер уже все патроны, только что не просматривая их на свет, даже и по банке тушняка врезали.
Бойцы лениво переговаривались, особо не жалуя вниманием Артема, и тому не оставалось ничего другого, как молчать. Солнце поднялось довольно высоко, и только тогда командир появился. На лице его было довольное выражение, сквозь которое все же пробивалось какое-то сомнение.
– Ну что, команда, заскучали? – тем не менее бодро начал он.
– Да ладно заскучали, – отозвался здоровенный Кусок, – дело хоть нормальное?
– А вот и не знаю, – честно признался Крысолов. – Мутно как-то.
– А чего – сначала делайте, а за оплатой потом прибегайте, «через год»?
– Да нет, тут все в порядке – дают сразу, говорят, что можем вывезти куда хотим, с заложниками, ессно…
– Тогда в чем проблема? – приподнялся на койке сухощавый Банан.
Крысолов немного покряхтел, после чего сказал:
– По-моему, там что-то очень хреновое, сами не справились – теперь нас позвали.
– Ну так… так всегда было, – пожал плечами Сикока. – Так сикока?
Немного помолчав, Крысолов назвал цифру. Тот удивленно присвистнул:
– Ну вообще-то сыто… Это… если поровну… по пятьдесят курсов на рыло. Трихопол?
– Нет. Орнидазол в блистерах. И это не на всех. Это на каждого. Плюс на каждый курс – пять доз цефепима.
После этого все вообще ошарашенно замолчали. Цена, по меркам этого полуживого мира, была просто нереальной. И оттого пугающей. Этого с лихвой хватило бы, чтобы уплатить выкуп Хану, и еще осталось бы.
– И еще… Я здесь видел одного приятеля, пересекались однажды. Перетерли мал-мало. Так вот, он говорит, что на прошлой неделе здесь была команда Индейца. Им предлагали то же. И они отказались.
В комнате повисло тяжелое молчание.

…Ага. И никто не любит конкурентов и врагов. Потому и «давила» «шестерка» все прочие вирусы – как конкурентов, а также большинство болезнетворных для человека бактерий. Собственно, бактерии при живом  носителе были не столь-то и важны – ну, подумаешь, помрет носитель от какого-нибудь стафилококка – включится механизм трансформации, почти как в детской считалочке: «А и Б сидели на трубе, А – пропала, зато Б – много стало, хрен трубу закопаете, дорогие товарищи!» Вот после того , как  – вот тут бактерии могли сильно подгадить, разлагая труп, то есть не труп, а носитель, просто на новом уровне, – а потому и выработался в процессе эволюции механизм подавления синтеза бактериальной ДНК вирусной РНК, причем у формы «Б» он был на порядок сильнее, чем у формы «А», что и объясняло, почему живые люди все же по-прежнему нет-нет а и помирали от всяких там туберкулезов. Кстати, ничего нового – вирус СПИДа, который рулил на сцене, до тех пор пока не появилась «шестерка», практически так же «давил» иммунную систему, поражая механизм размножения лимфоцитов, защитных клеток организма – таких же, по существу, клеток, как и стафилококки, к примеру.
А вот простейшие в механизме разложения трупа не участвовали. И хоть были они по размерам не намного больше бактерий – «шестерке» они глубоко индифферентны, как не представляющие угрозы. А в отсутствие всех прочих конкурентов размножение всех организмов – и простейших в том числе – идет со скоростью лесного пожара. А человек – тоже существо, предназначенное размножаться, ну или по крайней мере любящее заниматься процессом, пусть и без достижения результата. А при любом стрессе сексуальные инстинкты обостряются, а уж при таком стрессе, где смерть и жизнь рядом, – тем паче, возьмите хоть войну, хоть дежурство в реанимационном отделении. А презервативы скоро кончились, новых не выпускали, да и забот других хватало тогда, чтобы думать в первую голову о них, а не о кондомах каких-то. Вот все это, вместе взятое, и привело к тому, что уже к первой зиме самыми ходовыми деньгами во многих районах стали не патроны или консервы, а медикаменты, скучно именуемые в фармакологических справочниках «Антипротозойные средства».
Трихомониаз, вызываемый этой самой простейшей трихомонада вагиналис, быстро стал настоящим бичом выжившего населения, по крайней мере в этой части планеты. Может, где-то было получше, только с чего бы вдруг: половые контакты у людей осуществлялись даже в концлагерях. И достаточно посмотреть на истощенные скелетики новорожденных детей где-нибудь в африканской пустыне, где из зелени на сто верст в округе одна пальма, и та засыхает, а из еды – мешок гуманитарной муки на тысячу человек, чтобы понять: сексом люди будут заниматься несмотря ни на что. И в любых условиях. Я ж говорю: инстинкт продолжения рода – он самый сильный что у вируса, что у гомо сапиенс. Трихомониаз этому инстинкту не то что препятствовал, но несколько мешал: мало того что мочиться больно – трихомонада ведь не только в вагине живет, а и в мужском мочеиспускательном канале, – но это бы полбеды: простатит и аднексит, заболевания половых желез организма, как последствия хронического воспалительного процесса, – вот что было по-настоящему серьезно. Между прочим, трихомонада обладает жгутиками, с помощью которых легко забирается в самые укромные места организма. Причем быстро так. Сволочь. А после того как ей помогла «шестерка», процесс вообще пошел развиваться молниеносно – уже к вечеру после состоявшегося утром секса появлялась та самая капля, «гутен морген». Ну или «гутен абенд» – так, пожалуй, вернее. Мало того, простейшие обладают способностью поглощать и хранить в своих недрах и возбудителей прочих венерических заболеваний – тех же гонококков, к примеру.
Укрывшись за клеточной стенкой трихомонады, как за крепостной стеной, от опасной «шестерки», гонококки тоже делали свою работу. Хуже того – как уже сказано, Жизнь стремится выжить везде и всегда. И после того как пара человек умерла от молниеносной анаэробной инфекции, потому что ее возбудители тоже приспособились «прятаться» в трихомонадах, – дело стало слишком серьезным. Помереть к вечеру от газовой гангрены полового члена после утреннего секса – это вам не на каплю гноя на конце смотреть, и даже не от простатита лечиться. И что в такой ситуации должно было стать одной из самых конвертируемых валют? Медяшки и купоны? Не смешите мои тапочки…
Ну, естественно, все, как и всегда, относительно. В глухих деревнях, где к сексу относились достаточно традиционно и жизнь протекала относительно размеренно, ценились как раз вещи – патроны те же. Или резиновые сапоги. К имеющимся запасам антипротозойных средств относились точно так же, как в африканских племенах – к золотому песку или слоновой кости: вещь неплохая и по-своему нужная – копье вождю там украсить, – но малоценная. Сапоги нужнее. А вот в «метрополиях» все давно уже измеряли в том числе и в «таблетках» и курсах лечения. Быстро выработался и свой курс – дороже всего ценился орнидазол в блистерах – как наиболее эффективный и сильнодействующий. Подешевле – трихопол в блистерах, еще дешевле – в бумажной упаковке. Российский метронидазол в бумаге играл роль мелкой монеты, за которую тем не менее можно было купить и патроны, и консервы, и даже супердефицитный теперь шоколад. Да и как иначе? Без шоколада прожить можно, да и меда уже хватало. А вот ты без секса проживи… Соответственно, как в дикую Африку – за золотом, так и в уцелевшие райцентры – за таблетками отправлялись целые экспедиции. Можно было выменять таблетки на что-нибудь, а можно было и ограбить – все как и тогда. Лучше всего было, конечно, найти вымерший райцентр в глухих джунглях и, отстреливаясь от диких зверей и индейцев, то бишь зомбаков и морфов, взять аптеку . Для будущих Луи Буссенаров, коли такие все же будут, открывалось непаханое поле.
А чем должен был стать завод, новенький, с иголочки, построенный перед самой Хренью, потом чудом уцелевший в произошедшем катаклизме и производящий подобные спасительные препараты? С чудом сохранившимися запасами сырья на год из расчета еще той  экономики. С заводом, выпускавшим таблетки по импортной технологии, – пластинки-упаковки легко делились на части, а на каждой упакованной таблетке все равно стояло название препарата, штрих-код – и все такое плюс голограмма в придачу? Эльдорадо и Форт-Нокс в одном лице. Не знаю, как с этим было в Эльдорадо, но в Форт-Ноксе наверняка время от времени заводятся крысы…

– …Я вот не пойму: почему они не пригласят тех же бандитов или городских? У них там ведь и бойцов побольше, и оснастка получше. Ну морф, ну, крутой, ну потеряли бы и половину всего состава – однако ухайдакали бы они его, по-любому… – задумчиво проговорил Кусок.
– Ухайдакали бы или нет – еще большой вопрос, – возразил Крысолов. – Мог бы и просочиться – что, не так? Питерскую «Блондинку» сколько ловили? А тверского «Бабуина»? Сейчас уйдет, а через месяц снова завод встанет?
– Так оставить здесь бригаду… – начал Кусок и осекся.
Крысолов насмешливо посмотрел на него:
– Ага, бригаду, чтобы контролировала здесь все  – и одновременно подмяла бы под себя в с е. И кем тогда будет здешнее начальство? Это сейчас они – султаны. Гарем у директора по крайней мере не хуже. Но ладно, приперло бы – пошли бы и на это. И пойдут, если мы не справимся. Вот только ни одна из трех здешних реальных сил – ни бандюки, ни вояки, ни город – не потерпит такого усиления одной из сторон. Плюс у каждой здесь – доля. А что это значит?
– Ежу понятно, – отозвался Банан. – Большая драчка здесь будет.
– А уцелеет ли завод после этого – б-а-альшой вопрос. И если команда любой из сторон морфа прикончит – заплатит здешнее руководство в разы больше, не говоря уже о том, что и влияние все равно утратит. Опять те же яйца, но вид сбоку. Они ж пока типа покойной Швейцарии, нейтральные. За счет чего и стригут всех. Почище чабанов. Они нас потому и позвали, что хотят и дальше нейтральными быть.
– Ладно, с этим разобрались. Вопрос только один: нам это надо? – деловито сказал Сикока.
– Ну вот и давайте думать, – тяжело вздохнул Крысолов.
Артем непонимающе смотрел на них. Такие деньги в руки валятся – и думать? – о чем он простодушно заявил, за что получил сильный щелбан в затылок от подошедшего сзади Банана.
– «Глаза не должны быть шире рта», – слышал такое, молодой? Ты слышал, что Индеец сюда не пошел? А у Индейца, к твоему сведению, жадность почище Плюшкина, но и нюх на дерьмо – овчарки обзавидуются. И раз здесь он не взялся – здесь куча дерьма, в БелАЗ не влезет. Понял теперь? Толку будет, если мы тут ляжем, а ничем твоей деревне не поможем?
– Понял, – проворчал Артем, потирая затылок. – А Плюшкин – он в какой команде, из Питера? Или из «Пламени»?
– Креатив – дерьмо, – констатировал Банан. Возвратившись на койку, он лег на нее, заложил руки за голову и начал что-то негромко насвистывать.
– Да ладно, чего ты привязался, – миролюбиво протянул Кусок. – Ну кому он на хрен нужен теперь, Гоголь этот?.. А чего, кстати, вообще все так завязались с этими таблетками? Нельзя, что ли, презиков понаделать?
– А из чего? – полюбопытствовал Старый. – Каучуковая пальма у нас как-то не шибко произрастает. Старые реставрировать на уцелевших станциях шиномонтажа? Представляю: «Наварка старой резины, развал и схождение…» Да и кроме того: ты когда, еще до Этого, видел последний раз отечественный презерватив? Заводов, чтобы их выпускать, еще задолго до Хрени Этой уже не было, а ближайшие поставки из Китая, по нынешней ситуации, еще ой не скоро ожидаются.
– Даже не в заводах дело, – вмешался Крысолов. – Предположим, «не хлебом единым…», презервативы и из кожи шить можно, кстати, и шьют кое-где, сам видел, точно как и в девятнадцатом веке, – только презервативы и до Хрени на каждом углу продавались, а СПИД и тогда смертельным был, однако ни СПИДа меньше не становилось, ни другой работы у венерологов. – Он подошел к Артему: – Артем, ты, конечно, извини, но тебе туда нельзя… Там серьезная тварь, нам, конечно, шестой нужен, но мы уж постараемся кого-нибудь здесь найти, из более обстрелянных. Да ладно, не сопливься ты. Ну правда, в другой раз – возьмем. И в этот взяли бы, не будь тут какой-то засады.
– Да я на кабана ходил. На секача! – еле сдерживаясь, чтобы не заплакать, выговорил Артем. – А они тоже, между прочим, оживают.
– Артем… тут не кабан. Ты умеешь стрелять, и я видел это, но… Ладно, пройдемся по поселку, поищем бойца, заодно и посмотрим на ситуацию в целом. Подумаем на свежем воздухе. Свои соображения потом выскажет каждый.
Они вышли из стоящего на отшибе здания, пару раз свернули между домами и вдруг очутились на главной улице поселка. Когда они в него входили, было раннее утро, и народу на улице не было, а теперь Артем смотрел на непривычно большое количество людей – человек двести, не меньше. Он уже и забыл, когда последний раз столько народу видел. Ну пожалуй, как раз тогда, когда те ботинки с матерью-покойницей покупали. А кстати, вон и парень тот, с книжками. Старый и Крысолов тоже подтянулись поближе. Народ подходил к лоткам и деловито копался в книгах. Правда, теперь доля детективов и фэнтези резко сократилась в пользу садово-огородных и прочих им подобных руководств. На глазах у Артема плотный мужик купил невесть каким образом уцелевшую книгу «Ручная коса. Литовка и горбуша» – совсем желтую и потрепанную, но мужик, не скупясь, отвалил за нее две таблетки. Рядом с мужиком стояла женщина с маленькой девочкой – по всей видимости, его жена и дочь. Девочка внезапно громко заплакала:
– Боюсь… боюсь, – тыкая с опаской маленькой розовой ручонкой в сторону большой раскрытой детской книги.
Артем глянул туда и покачал головой: на картинке вполразворота художник изобразил радостно смеющуюся девочку, немногим большую, чем та, что смотрела в книгу. В веселеньком желтом сарафане она стояла посреди двора, держа в одной руке миску, а второй рассыпая что-то на землю. К девочке со всех концов двора бежали куры, а сзади нее лежала собака, положив голову на лапы.
Хотя Артем прекрасно помнил, что так оно и было когда-то, но трехлетний опыт жизни после Этого даже у него вызвал холодок по спине при виде такой жути, чего уж там про ребенка говорить. Куры на свободе, не в клетке с двойной решеткой, да еще в таком количестве, могли означать лишь одно: в доме катастрофа, ни при каких других условиях живых  кур никто не отпустил бы вот так вот по двору гулять – слишком уж был велик риск зомбануться у этих птиц. Именно по этой причине с курями сейчас почти никто не связывался: отличить зомбокурицу от еще живой было довольно сложно, с их-то дергаными движениями и поворотами головы, так что не один фермер очень удивился, когда растимые им хохлатки и чубатки начали вдруг рвать его на части выросшими в клювах зубами. Разве что кто еще кролей держал… ну, те и кур, и то опять же только в клетках… Собака, лежащая сзади и никак не реагирующая при виде зомбокур, означала, в свою очередь, что она тоже зомби, а значит, вот-вот нападет на девочку. Наверняка им крепко это вдалбливали на занятиях по безопасности. А их, в Васильевке, жизнь и так научила… Вот только так и не удосужился узнать, чего их батя, кстати, курвами называет? Женщина начала что-то возмущенно выговаривать продавцу, тот оправдывался, но Артем уже отошел от прилавка и слышал только отдельные слова: «Агния Барто… детская литература… В задницу твою литературу…»
Старый с Крысоловом шли впереди, и чуткий слух Артема ловил все то, о чем они переговаривались:
– …Ну почему Средневековье? Нормальный поселок. Не хуже, чем прочие…
– Да ты посмотри, как быстро… ну не знаю… линяет  все. Вроде и не так давно было – всего несколько лет прошло. В Москве, Нижнем – там не так заметно, ну Питер еще. А отъедь чуть подальше – и все, как машина времени заработала. Ты еще учти: все сейчас раздроблено, прямо как во времена Ильи Муромца, – достаточно одного Соловья-разбойника, пардон, продвинутого морфа, в удобном для сообщения месте, чтобы целые районы оказались отрезанными от цивилизации и начали жить по совершенно своим, обособленным законам – как на острове. Достаточно вспомнить, как мы сюда добирались не по трассе.
– Да не может общество так быстро пройти все эти стадии.
– А ты вспомни – в девяностых много времени понадобилось, чтобы из вчерашних пионеров получились вполне ничего себе бандиты, ничем не хуже каких-нибудь мальчиков Аль-Капоне. А потом, после Этого – чтобы из хирурга и биолога – между прочим, в белых халатах! – пара охотников за морфами? Да и вирус этот… Ну кто из высоколобых мог когда-нибудь предположить, что обыкновенная домохозяйка за пару с небольшим дней может мутировать в жуткую тварь, стоит ей только собственным мужем подзакусить хорошенько?.. Предположи только такое, сразу привели бы сто и один аргумент, почему такое невозможно…
– Прямо как Парижская академия наук, отрицавшая падение метеоритов…
– Ага. И знаешь, насчет этого вируса у меня ощущение, что он не только на трупы действует, но и на всю цивилизацию.
– А что сейчас наша цивилизация, если не труп? – В голосе Крысолова Артему послышалась горькая усмешка.
– Вот! И мне кажется, что как обыкновенный труп морфирует, стоит ему лишь добраться до подходящей пищи, так и наша недоумершая цивилизация сейчас тоже усиленно изменяется, причем жутко быстро – то, на что раньше уходили века, сейчас вполне может быть пройдено за несколько лет. И что из нее получится – мне, честно говоря, и видеть не хочется, и слава богу, что не придется…
Артем слышал все это, но понимал немного, тем более что они зашли на базар. Над всей территорией из динамиков хрипло рокотал голос барда, Артем помнил его, еще до Этого по «Шансону» крутили:

…И стоит на пути-и-и
Толпа мертвых друзе-э-эй,
А нам надо пройти-и-и…  —

неслось над базарной площадью. Надрыв в голосе звучал нешуточный, так что прямо и верилось, что певец действительно бродил «…па кр-рававой р-расе…», выбираясь из концертного зала, где с ним Эта Хрень приключилась.
Прямо у входа были вкопаны две П-образных виселицы, сваренные из железнодорожных рельсов. На перекладине дергались два свежих зомбака, с одинаковыми картонками на шее: «Фальшивотаблетчики». Судя по тому, что висели они на цепях, в поселке учли печальный опыт многих поселений, где тоже так вот вешали на веревках, а потом любовались на дрыгающих ногами в «долгом танце» зомби. Не учитывалось только одно: зомбак – не просто труп, и даже не человек, отдыхать ему не нужно, тем более при постоянном стимуле в виде пялящихся зрителей, а потому веревки повешенных перетирались в один-два дня, особенно если экзекуция была проведена на суку какого-нибудь живописного дуба с шершавой корой. Хорошо еще, если это происходило днем, когда был хоть какой контроль, а бывало, и ночью «желуди» опадали, так что уже к утру палачи присоединялись к своим недавним жертвам…
Сразу было видно, что поселок богат, богат, как какой-нибудь арабский эмират былых годов. Это было видно даже по тому, что из массы вещей, выложенных на продажу, добрая половина была из тех, что никогда не пригодится не то что в деревне, а даже и в довольно крупном городе. Здесь же один ряд электротоваров поражал воображение – ну ладно там утюги, это-то добро продавалось везде, где было электричество, разве что в Васильевке и ей подобных местах быстро освоили глажку чугунными сковородками с углями, хоть, по совести-то говоря, и гладили что если, так на Новый год. Так ведь помимо утюгов продавались и телевизоры, и дивидишники, и даже такая экзотика, как микроволновки и какие-то странные квадратные штуки с дырками. Артем спросил, что это, торгаш ответил: «Тостеры, хлеб печь». Как его можно в такой крохотуле испечь? И покупали же такую дрянь… А чего не покупать, если генераторы – вон они? Новенькие. Мысленно он ругнул Серегу-торгаша, который приволок им какой-то подержанный генератор, содрал за него семь шкур, да еще и ныл потом, что, мол, чуть не себе в убыток вез такое сокровище… Несмотря на видимую беспечность и шумный торг, среди людей сквозило какое-то напряжение: нет-нет то один, то другой посматривали на серую бетонную стену, отгораживающую территорию завода от поселка. Многие прилавки стояли пустые, некоторые торгаши, даром что торговлю можно было бы и продолжать, внезапно начинали собирать товар в сумки.
Время от времени по радио звучало объявление, призывающее «…не приобретать препараты у сомнительных лиц с рук! Вынос препарата из цехов завода невозможен…».
Тем не менее к ним уже два раза притерлись какие-то серые личности, которые, не шевеля губами, осведомились на предмет интереса к трихополу: «…Приятель с завода вынес, в упаковке, недорого…»
– Я уж думал, последний раз я такое в Крыму видел, когда нам с женой предлагали десять литров «Черного доктора» прямо из массандровского завода.
– Угу. У них там и «Черный доктор», и «Черный полковник», и, по-моему, даже «Черный слесарь» с «Черным сантехником» были… – переговаривались Старый и Крысолов.
В одинаково камуфляжной толпе Артем привычным глазом выделял бойцов, торгашей, вон и пара «крестовых» нарисовалась – ничего, здесь они смирные. А и зазвездятся – не страшно. Деревенские тоже были – вон еще двое пошли, сразу видно, из села: пялятся на все в точности как и он, а камуфляж новый, необтертый, следов от лямок разгрузочных нет. Явно носят по праздникам, как сейчас вот. Чего это они там остановились? Деревенские мужики стали как вкопанные перед прилавком в мясных рядах, а потом резко развернулись и пошли прочь, плюнув себе под ноги. Ради интереса Артем подошел поближе и с отвращением скривился: посреди свиных и говяжьих туш затерялся небольшой прилавок с красиво разложенными кусками мяса. На куске картона кривыми буквами было написано: «Свежая лосятина. Недорого!» – а в подтверждение написанному рядом с невзрачного вида мужичком на колоде лежала лосиная шкура. Рядом же на земле валялись и рога. Самое дикое – у мужика мясо брали! Точно так же, как и мужики до него, сплюнув себе под ноги, Артем обошел прилавок стороной и двинулся вслед за командой, ушедшей вперед. Крысолов тем временем подходил то к одной кучке бойцов, то ко второй, заговаривал, показывал на завод, но все либо сразу отрицательно мотали головами, либо угрюмо отворачивались в сторону, либо уклончиво бормотали что-то вроде «надо подумать…». Несколько обескураженный таким поворотом, он посовещался немного со Старым, подозвал всех и приказал идти домой, сказав, что он попробует попытать счастья в паре-тройке баров поселка.
Домой он появился только поздно вечером.
– Ну чего? – Старый выжидательно сел на койке.
– Голяк, – с досадой ответил командир. – Никто не хочет. Говорят, что это дохлый номер, а покойникам, мол, таблетки ни к чему. Команд здесь нет – ни целых, ни ополовиненных. Садитесь, короче, думать будем.
После того как все уселись кругом возле стола, Крысолов выжидательно посмотрел на каждого.
– Надо принимать решение. Первое – идем ли туда, второе – берем ли его. – Он мотнул головой в сторону Артема.
– Объясни, что за ситуевина хоть там. – Старый ругнулся.
– Ладно, по ситуации: морф появился около четырех недель назад, по крайней мере именно тогда пропал первый рабочий. Поскольку это был обыкновенный подсобник, никто на это большого внимания не обратил – бывало такое и раньше, может, бандюку какому дорогу перешел, тем более было неизвестно, где и когда он именно пропал: жил один, соседи не помнили, вернулся ли он с работы. Просто на другой день не вышел – наняли другого, и всех делов. Два дня было тихо. Потом пропали сразу двое, причем тут уже установили, что с завода они не вернулись. Искали – ничего не нашли, но люди стали бояться, кто-то чего-то видел. Потом еще один пропал. А потом целый участок – человек шесть как минимум не вышли из закрытого здания к концу работы. И в здании их тоже не оказалось. Слухи поползли, рабочие зароптали. Тогда администрация устроила показательный шмон, и охрана завода морфа все-таки нашла – да так, что из четырех человек, которые зашли в тот гребаный склад, из него не вернулся ни один. Работа стала, люди отказались идти в цеха. Была здесь одна команда, не из элитных, некто Самопал, слышал кто? – Бойцы отрицательно помотали головами. – Его наняли, тот согласился, с ним пошли все его люди. Из шестерых вернулось двое.
– Сзади шли? – деловито осведомился Банан.
– А какая разница? – шепотом спросил Артем у Куска.
– Ну если морф всех, кто в авангарде, положил – он сильный, быстрый, но дурной – прет на рожон. Если задних – умный, гад. На скрадывание берет, но, может, не такой сильный: такие из собак получаются, хотя четырех и сзади взять – крутовато, значит, команда лопуховая была… – также шепотом быстро объяснил Кусок.
– Стреляли хоть в него? – тем временем спросил Сикока.
Крысолов помолчал. А потом с расстановкой, медленно проговорил:
– Те, кто вернулся, шли в центре. По их словам, они никого не видели. Но авангард – это были двое лучших, включая Самопала: успели только один раз выстрелить, после чего их как корова языком слизала. И одновременно с этим пропал задний. Без стрельбы.
– Ну значит, пара, – пожал плечами Кусок. – Передний отвлекает, задний скрадывает. Помнишь, как в Смоленске…
– Они сразу вдарили, конечно, на пяту, – продолжил Крысолов, – но на следы посмотрели, один из вернувшихся – бывший охотник-промысловик. И он клялся: морф был один. Он напал спереди. Кто взял заднего, он не знает, никаких следов не было, но, по его словам, арьергардный был быстрый и стрелял хорошо. По пути они потеряли еще одного, как – опять никто не видел, вот просто шел с ними, на секунду отвернулись – и его не стало.
– А поговорить с ним, с охотничком этим, нельзя? – недоверчиво протянул Сикока.
– Нельзя: сразу после возвращения он умотал из поселка куда подальше. От предложений снова сходить в цеха отказался наотрез.
– А этот, второй, – продолжал допытываться Сикока, – может, он чего скажет?
– Я его пытал битый час, – устало проговорил Крысолов. – Только все без толку: он ничего не видел. Все было как всегда: передние контролировали, следопыт «читал», он его страховал вместе с напарником. Задний шел сзади. Все. Он простой стрелок, заваливший вместе  с командой пару обычных, непродвинутых морфов. Единственное, что он отметил, – это какой-то странный щелчок перед тем, как пропал последний.
– Ну так что, – задумчиво проговорил Банан, – мы имеем наконец летучего морфа? Здрасьте, я граф Дракула, сын летучей мыши и «шестерки»?
– Да нет, – Крысолов досадливо махнул головой, – ну какие, на хрен, летучие морфы… Летучие обезьяны волшебницы Бастинды… Ты же сам прекрасно знаешь, что их не бывает, – любую ворону, прежде чем она морфирует до лета, сто раз уже коты сожрут.
Артем больше всего на свете переживал вот такие моменты. Что такое дракула? И кто такой Граф? При чем тут шестерка… Может, и зря он в школу не ходил, мелькнула мысль. Тем не менее он кашлянул и робко сказал:
– Летуны, ну, дикие, они бывают. Только редко… – и, стесняясь, замолчал.
Все с интересом воззрились на него. Крысолов дружелюбно подбодрил:
– Ну. Давай, чего там про летунов?
Артем, приободрясь, начал говорить:
– Так это… Летуны… Ну ястребы там, совы. Аисты еще… Они бывают, правда. Если аист погибнет – ну, об землю, к примеру, вдарится или об дерево, – он летать не сможет, его быстро санитары возьмут. А если в гнезде, да при этом у него птенцы будут – он их сожрет и летать будет, ему ж планировать больше надо, а на это у него ума хватит. Он не очень опасный, те же курвы куда как опаснее.
– Интересно. – Старый глянул на Артема с любопытством. – А «возьмут» – это как? Какие «санитары»?
Артем с непониманием посмотрел на Старого, затем на бойцов – смеются они над ним, что ли? Да в деревне это каждый ребенок знал.
– «Возьмут» – это придавят, значит, голову проломят или еще чего. Среди птиц санитаров я не знаю, а среди зверей – полно. Больше всех, конечно, лоси помогают – те всех давят. А чего ему? У него ж копыта как каменные. Вдарит раз – у дикаря башка вдребезги, а самому ему по фиг – кусай не кусай, он не зомбанется. Кузнец рассказывал, что сам видел, как волчья стая своего зомбака на лося вывела – чтобы он прибил его, значит, и стаю спас. У нас в деревне на лося никто не охотился. А эта падла базарная лосятиной торгует…
– Вот тебе и тотемизм по полной… – вполголоса сказал непонятную (опять непонятную!) фразу Старый Крысолову.
Артем запнулся, а потом продолжил:
– …Ну, еще зайцы, бобры – те мелочь всякую прикусывают. Как коты – мышей, так зайцы – куниц всяких, ласок. Те медленные всегда – им же своей крови практически никогда не достается. Вот зайцы их и прикусывают, с такими-то зубами.
– Зайцы? – удивился Банан. – Они ж травоядные.
– Ну да, – кивнул Артем. – Только крольчихи еще и до Хрени, бывало, своих крольчат поедали. Может, оттого, что они травоядные, они и не заболевают? – неуверенно спросил он.
Старый крякнул как-то смущенно:
– Ну хоть ради этого надо было сюда забраться. А то: «…Лосика возьмем, свежатинки хоцца»… – Он не закончил фразы и посмотрел на Куска, который чересчур внимательно начал изучать свой пулемет.
– Интересно! Блин, как интересно! – лихорадочно тем временем забормотал Крысолов. – Это ж какие симбиотические цепочки рисуются!
– Ладно, – оборвал его Старый, – про цепочки свои студентам на старости лет расскажешь, если будет она, старость, и будут тогда еще студенты. А нам пока думать надо, что там за сволочь затаилась и как нам с ней разбираться, раз уж подписались на дело.
– Ты, насколько я понял, решение принял идти?
– Я просто тебя знаю, – отмахнулся Старый, – раз ты уж ввязался во всю эту заваруху, назад не пойдешь и попрешься с этим салабоном, – он кивнул на вспыхнувшего от обиды Артема, – хотя бы и вдвоем завод зачищать.
– Сикока?
– Да ладно, бабки платят – можно и сходить. Хотя вообще-то, – неожиданно сказал он, – ты действительно выбрал не ту войну, командир. Обходить потом эту область третьей стороной… а какого хрена, собственно? Лично нам Хан ничего плохого не сделал. – Он твердо выдержал взгляд Крысолова и продолжил: – Я пойду, но… на мой взгляд, это было лишним. Насчет Артема – погонять надо, посмотреть, как ведет себя в деле. Вшестером – все же лучше, лишь бы в спину не пальнул.
– Банан?
– Сикока все сказал, – отвернулся Банан к окну. Внезапно он резко повернулся и стремительно метнул в сторону Артема зажатый в кулаке патрон. Судорожно дернувшись, тот выхватил все-таки патрон из воздуха прямо перед лицом, и Банан одобрительно кивнул. – Ладно, согласен.
– Кусок?
– Ну я что – один останусь? – прогудел богатырь. – Артем – нормальный пацан. Все когда-то с такого начинали. Я себя помню, когда в первый раз в Сержень-Юрте…
– Ты чехов с морфами не ровняй, – возразил Крысолов. – И даже тех морфов с нынешними…
– Ну все равно, пусть идет: лишний ствол пригодится.
– Артем? Учти, можно не вернуться. Тебя никто на завод не гонит, и это не будет трусостью. Подумай, и прежде всего – ты никого не подведешь?
Артем сглотнул слюну внезапно пересохшим ртом. До этого все происходящее воспринималось им как какое-то интересное приключение. Внезапно он осознал, что сейчас они принимают решение, которое может привести их всех к гибели. Не то чтобы он боялся смерти. Пугала неизвестность. Бандиты, даже зомби – это было понятно. А вот что их ждет на заводе… И еще страшила возможность подвести доверившихся ему людей… Тем не менее он решительно сказал:
– Я пойду. Батя там ждет… и деревня… А насчет подвести – проверьте.
– Ну значит, три дня – отработка на местности, в четверг выступаем. Может, за это время нарисуется кто, – подвел итог опроса Крысолов. Последнюю фразу он сказал, правда, с изрядной долей сомнения.

На следующее утро Крысолов сходил в администрацию и официально объявил, что они берутся за задание. Обрадованные согласием хозяева поселка без споров согласились снабдить Артема взамен «этого металлолома», как презрительно сказал Кусок, еще в деревне осмотрев автомат Артема, новеньким калашом, хоть и непривычно коротким. Крысолов сказал, правда, что для зачистки – само то. Пара часов ушла на пристрелку нового оружия, но Артем опять-таки еще в деревне доказал, что и из «металлолома» он стреляет вполне себе ничего, и не только один раз по бандюку, а и вообще. Так что на освоение нового ствола у него ушло совсем немного времени, и даже Кусок удивленно присвистнул, когда с тридцати метров он одиночными выстрелами посбивал все мячики, выставленные в ряд на бетонном парапете. Потом они отправились на край поселка, где до сих пор стояли заброшенные здания. Сверяясь с захваченной в администрации поселка схемой расположения корпусов, Крысолов подобрал подходящий участок местности, похожий по своему расположению на завод. А потом до позднего вечера гонял их по этажам и коридорам, отрабатывая «ведение», ориентировку, так что к концу дня Артем чувствительно устал, несмотря на то что привык к дальним походам на охоте. Тем не менее Крысолов остался им доволен. Сам он имитировал то морфа, то шустера. Внезапно выскакивая из-за поворота или прыгая с верхнего этажа через полуразрушенное перекрытие, он больше всего старался подловить их тройку – вместе со следопытом Сикокой и Старым, однако Артем прилежно контролировал свой сектор, исправно щелкая спусковым крючком. В коротких перерывах все наперебой рассказывали Артему о повадках различных типов морфов, так что у него пухла голова от всех этих бабуинов и морфособак.
Охотничьи навыки, конечно, здорово пригодились Артему. Не зря он с десяти лет за батей стал в лес таскаться и, едва удерживая в руках ружье, подбегать по весне под горловое сипение глухаря. Сейчас-то и пригодилось умение останавливаться на полушаге, с занесенной в воздухе ногой, превращаясь в неподвижную статую. Еще выручало, конечно, и то, что ему не привыкать было к тяжелому труду – помахай вилами да косой на солнцепеке! И все равно – как отличалось все то, чему учил его отец, от этих знаний, порой чудаковатых: «…Топай в ногу! Громче давай! Чего? А если морф из крысы – он к вибрации особо чуткий. Вас трое топает – он считает, что это один ты такой слон на него прешь, метнется обязательно, по привычке, вниз, ну а это уж наша задача, чтобы в нужном месте его перехватить…» – а порой и откровенно страшноватых: «…Жгут выше. Вот здесь и будешь себя резать, если куснет…» Артем как-то спросил, отчего команда не носит какие-нибудь защитные воротники, кольчуги там, но Банан только поморщился:
– Пробовали, было дело. Носились с этими кольчугами как с писаной торбой, пока потери не пошли. Кольчуга, видишь ли, расхолаживает, боец теряет бдительность – ладно, мол, пусть и вцепится, все равно не прокусит, а уж я с близкого расстояния не промахнусь. Поначалу так и шло, а потом за одну операцию целая команда екнулась – морфы приспособились отращивать шилообразные зубы, причем, суки такие, точно под размер колец. И главное, все разом – стоило одному только не просто кого-то заесть, а даже сдохнуть, вцепившись в такой вот кольчужный рукав. Как? А хрен их знает. Крысы вон тоже отравленную приманку не трогают, стоит хоть кому-то от нее в стае издохнуть. Они учатся, и очень быстро. Помню, кто-то предлагал на них ловчие ямы копать – бросить, мол, туда кусок мяса, они сами и набегут, да в ямы и попадают, или в клетки какие-то особые, железные их заманивать.
– И что?
– И то… Яму попробовали, под Псковом. Одного морфа поймали и стали на радостях ждать, пока все окрестные зверюги к ним сбегутся. Только пара морфов вырастила себе лапы не хуже кротовых и, вместо того чтобы тупо падать в яму, устроила в нее подкоп, а потом, с новоприобретенными умениями, стала в дома подкапываться и по подземным туннелям уходить. Пока разобрались – кучу людей потеряли. А морфов тех потом еле выкурили. Мы, кстати, – со сдержанной гордостью сказал он. – И с клетками этими железными тоже какая-то фигня вышла, уже не помню где… Так что поговорка не зря существует у команд: «Не пробуй всего на морфе, а то он на тебе попробует».
Крысолов коротко свистнул. Перерыв окончился, и они вновь побежали по коридорам, целясь, «стреляя», переговариваясь условными знаками…
Вечером Артем рухнул в койку и провалился в сон, как прошлой весной в полынью на озере: сразу и с головой, вынырнув лишь к утру.
Второй день тренировок прошел так же напряженно. Крысолов в обед тяжело вздохнул, глядя на уписывающего тушенку Артема:
– Нам бы месячишко – был бы ты совсем справным казаком… «А где возьмешь?» – говорил, помнится, один политик.
На третий день Крысолов оставил Артема стрелять навскидку из дробовика – Старый швырял всякую хрень в воздух, а Артем стрелял. Ну это ему вообще легко далось: мало, что ли, он уток пострелял по осени, а гусей – по весне. Сам же Крысолов, истратив часть полученного небольшого задатка, сторговал неплохую «ниву» по сходной цене, так что после обеда они уже на своих колесах с черного хода подкатили к зданию администрации поселка.
В здании командир пробыл недолго. Вскоре он и Кусок вынесли громадные сумки с основной частью оплаты. Погрузив их в «ниву», они вдвоем уехали из поселка. Оставшиеся четверо остались их ждать под ненавязчивым, но очень бдительным присмотром охраны. Поскольку они вдобавок были без оружия, Артем чувствовал себя словно раздетым.
– А что, ну, к примеру, вот, – Артем, чтобы хоть как-то отвлечься, завел разговор со Старым, – ну, захочет кто-то кинуть заказчика. Вот уедут Крысолов с Куском – и поминай как звали.
– Тогда нас всех – на цепи, и – «долгий танец». Но при этом хозяева поселка известят об этом всех торгашей, да и просто путешествующих. О том, что случилось, станет известно всем остальным командам, и, поверь на слово, тем, кто вот так решил быстро обогатиться, лучше самим себе пулю в башку загнать. Команды, скажем так, некоторые специфические способы обращения с людьми к таким вот сволочам применят не то что не задумываясь, а и с огромным удовлетворением. А найти – найдут, не такой уж большой стал этот мир после Этого. То же будет, если мы задания не сделаем, а по-тихому свинтим. Все команды из тех, кто в реальной силе, объединятся и затравят предателей. Наша команда тоже однажды в травле участвовала. Тебе лучше и не знать, что им придумали, когда поймали. И заказчики тоже по полной получат, попытайся нас они кинуть.
– Тогда зачем вся эта возня с «перепрятушками»?
– Ну народ в поселке разный. Те же «крестовые» – администрация к ним отношения не имеет, и вздумай они потом на нас напасть – хозяева ни при чем. На целую команду – пожалуй, не рискнут, а вот на ополовиненную, бывали случаи, нападали шакалы разные. А без денег – на кой мы им? Разве пленных взять да под пыткой узнать… Но тут уж как судьба. Не хочешь рисковать – в мире полно и других занятий. Только за такое – опять же со всеми командами можно войну заиметь, а команда, даже и ополовиненная, – это команда.
Это-то и сам Артем уже успел ощутить, когда перед ним в общем-то если быть честным, сопляком, почтительно расступались обвешанные оружием мужики. Он до сих пор не мог поверить своей везухе – так складно сложилась у него судьба… Еще когда в деревне Крысолов сказал, что возьмет его с собой, он посмотрел на батю – не возмутится, не возразит ли тот. Однако батя лишь молча кивнул и отвернулся к стене. Потом, когда прощались уже, отдал тот самый злополучный трофейный «ремингтон» и крепко обнял. Крысолов объяснил тогда, что они все еще в первую ночь решили, батя сам предложил его с собой взять – ну, чтобы хотя бы из-под ножа Ханова вывести. А уж потом Крысолов начал присматриваться к нему как к бойцу…
– А команд вообще много?
– Элитных – пара десятков, это те, кто с самого начала бродит. Еще год назад было штук тридцать. А так – шушеры много, конечно, и каждый год новые приходят. Не живут только долго. Все, что плохо и близко лежало, повыгребли еще в первый, максимум во второй год. Так что если за чем ценным сходить – это в самое пекло порой лезть надо. Да и мертвяки другие стали, а про морфов и говорить не приходится. Тот же Самопал, про которого командир говорил, – живой, хотя скорее теперь уж мертвый, пример, – невесело улыбнулся Старый.
Крысолов, Сикока и Кусок появились только спустя несколько часов. «Нива» была забрызгана грязью, на бампере висели пучки травы. Так, навскидку – километров за двадцать отсюда ребята отъехали, чтобы захоронку устроить. Переговорив с начальником караула, сторожившего заложников, Крысолов подошел к их группе, расположившейся неподалеку в тени небольшого сквера.
– Все нормально? – негромко спросил он Старого.
– Да вроде, – пожал тот плечами. – А вы справились без проблем?
– Насколько можно было отследить – никого вроде не было. Куска, как всегда, на пикете оставили, – пусто, и мы с Сикокой два раза петлю дали – все тихо. Сикока потом по следам посмотрел – мы одни там вертелись, и давно уже. Да, совсем забыл спросить: как молодой отстрелялся? – Крысолов хлопнул Артема по плечу, и тот в который раз удивился: вроде и небольшая ладонь у командира, а все одно как покойный Кузнец своим молотком приложил.
– А неплохо. Пожалуй, дать ему потренироваться – так и тебя за пояс заткнет, – признал Старый.
У Артема от гордости заалели уши.
– Ну тогда пойдем, дел еще до завтра – уйма.
Они пошли к своему месту обитания, причем охрана из поселковых, особо не светясь, однако все же сопроводила их до самого порога, после чего несколько нарочито пост из двух охранников в серой униформе расположился неподалеку, демонстрируя этакую готовность «доверяя – проверять». Крысолов усмехнулся одним углом рта:
– Охранники, блин. Разжирели они тут, на «нейтральной полосе». Вдвоем выперлись – хоть бы для порядка один другого страховал. С одной очереди весь их пост свалить – как два пальца об асфальт. Сразу видно, не юга тут у вас.
– А на югах что? – осторожно спросил Артем.
– Это ты Куска спроси, – отмахнулся Крысолов. – Он, пока к нам не прибился, целый год там по степям да горам рыскал.
– Хреново на югах, – отозвался Кусок. – Здесь хоть то хорошо, что зима есть. Передышку сама природа дает – за зиму можно и зомбаков проредить, и морфы более вялые. А вот уже хотя бы Краснодар – там круглый год относительно тепло, ну, по крайней мере зимой морфы не спят, работать сильно тяжко. Оружия в самом начале Этого не было, весь регион почти подчистую зомбанулся, и морфы там какие-то, – поморщился он, – поганые, хитрые, сволочи. А уж к курортной зоне ближе, – он вяло махнул рукой, – там вообще задница. Ну и соответственно такого безобразия, как здесь, – ткнул он пальцем в сторону сторожевого поста, – там и близко нет: попробуй так постой – или сожрут, или пристрелят.
– А вот Кавказ, там же оружия было полно, говорили, что чуть ли не в каждом доме по калашу и гранику стояло? – продолжал допытываться Артем.
– Оружия там действительно хватало, – кивнул Кусок, – только тут такое дело: вон во всяких там Урюпинсках и Мухосрансках его и вполовину столько не было, а городки уцелели – сосед соседа защищал, да и вообще… А на Кавказе, как Хрень Эта случилась, первым делом вспомнили, кто какой национальности. Вместо того чтобы по зомбям вместе стрелять, грузины осетин принялись резать, осетины – ингушей, те вместе с абхазцами – грузин… Чехи на всех оттянулись, соответственно им тоже перепало от всех. Все всё резко вспомнили – и реальные обиды, и вымышленные. В общем, не успели оглянуться, как весь Кавказ вместе с предгорьями превратился в мертвую пустыню. Кто мог – оттуда сбежал, конечно, остальные по горным башням да аулам сидят, и, что интересно, заразы, даже сейчас с упоением друг с другом воюют, и им такая жизнь даже нравится! Где уж там до зачисток и борьбы с морфами, когда более насущные проблемы перед тобой: у тебя сосед кумык или, наоборот, балкарец, – едко проговорил он. – Что интересно: как зомбаками станут – все эти проблемы исчезают, сам видел, как в Карабахе армянин и азербайджанец, которые только что друг друга застрелили, вполне себе мирно кем-то третьим обедали, уж не знаю, какой нации…
– А дальше что, за Кавказом? – увлекшись, продолжал спрашивать Артем. Серега-торгаш приносил с собой новости, когда появлялся в деревне, но, насколько им можно было верить, Артем не знал. Вот говорил Серега – а правда ли, нет ли, – что Китай сильно пострадал, настолько сильно, что не до России ему теперь. И уж тем паче не до мирового лидерства.
Тем не менее Крысолов эти сведения подтвердил:
– Северный Китай Южный и до Хрени не сильно-то любил, а уж как Это случилось, так сразу и вспомнили, за чей счет ВВП Поднебесной рос как на дрожжах. Деревня опять же с городом зацепилась. А при их скученности… – Крысолов скривился. – Только хреновее всего пришлось еще южнее – Бангладеш там, Филиппины. Индия еще. Там, говорят, на сотни километров вообще живых людей нет. Оттуда морфы только выбегают. Целыми стаями, питерский Хэллоуин перед этим – утренник в детском саду. Китай, кстати, еще и поэтому никак в себя не придет – мало ему своих полутора миллиардов зомби, так еще и соседи подбрасывают. Австралийцы, говорят, туда разведывательных экспедиций несколько штук посылали, причем одна круче другой, – хрен кто вернулся. Вот Австралия более-менее, по слухам, как-то уцелела, только закрылась наглухо, никого к себе не пускает, а после этих разведок – и оттуда никого нет. Опять же по слухам, им в спасении как-то местные аборигены помогли. Хрен его знает как, хрен его знает когда, но они уже сталкивались с подобной напастью, в меньших, правда, масштабах, у них и легенды об этом были. Так что когда Песец пришел, они в общем-то и не удивились. То ли бумерангами они всех зомбаков перебили, то ли мишек коала на них натравили, по типу твоих «санитаров», но в Австралии все было тише, чем везде. Может, и не зря тот поляк так туда хотел, еще в начале самом… Кто еще там? Америка, Европа – там почти как и у нас, где-то лучше, где-то полная задница. Про Африку вообще никто ничего не знает…
Пока так вот разговаривали, и оружие почистили, и снарягу подогнали. Банан свои любимые металки наточил, хоть они и так у него в бетонную стену втыкались. Да и остальные – что у кого было, проверили и перепроверили. Ну Артему к сборам на охоту не привыкать было, хоть на такую охоту ходить еще не приходилось. Хорошо, хоть про готовку думать не надо – хозяева кормили знатно, не жалея ни мяса, ни свежих огурцов с помидорами. Торговое место, чего там…
После ужина Крысолов достал лист бумаги и начертил схему, на которой, с привязками и ориентирами, было указано, где спрятана основная часть оплаты, после чего каждый выучил ее наизусть и сам по памяти начертил такую же. Вот это Артема как-то сильно напрягло – просто вот дошло до сознания, что с завода может вернуться и один кто-то. А может, и никто не придет… Только про такое думать не хотелось – вон, даже из Самопаловой команды двое возвратились, а Крысолов сам сказал – не из элитных они.
– Еще: о заказе нашем я сказал… – Командир перечислил имена торгашей и коротко упомянул, откуда они. – В случае чего обещали известия о нас донести. Не за так, конечно. Только нам выйти оттуда надо по-любому. Особенно тебе, Артем, – обернулся он. – А теперь – спать всем. Сегодня нас хоть и хреново, но охранять будут. А завтра день непростой.

Утро, как назло, было по-летнему солнечным и ярким. Оно бы ничего, если на Симонихе купаться. Или хотя бы сено сушить. А вот вход на завод был расположен как раз с восточной стороны, так что надо было входить прямо под солнце, которое слепило глаза. Банан даже очки солнцезащитные надел. Ну Банан – тот еще пижон. Лучше всех, наверное, Сикоке было – ему и щуриться не надо.
– Ну пошли, сталкеры, – негромко обронил Крысолов, и вся группа медленно пошла к воротам проходной, растягиваясь в цепь.
За воротами стояла тишина. Она наступила как-то резко, словно отсеченная бетонным забором, только негромко скрипел песок под ботинками. Полную снарягу для Артема Крысолов тоже из хозяев выбил – и не в счет оплаты, кстати. («Ага, ты поторгуйся с ним, – заметил на удивленный восторг Артема Кусок, – он для команды, если надо что, из горла выгрызет. Не хуже морфа».) Подогнанная форма ладно обнимала тело. Да и к разгрузке потихоньку он уже привык – зря, что ли, последние два дня только что не спал он в ней? А вот ботинки старые обул – новые пока разносишь, а тут уже нога привыкла. Провожать их никто не пришел, если не считать, конечно, охраны поселка, которая опять же ненавязчиво, но показательно терпеливо ждала, пока их команда не пройдет за ворота завода. Наверное, и дальше будут ждать – пока они не выйдут или… «Выйдем!» – успокоил себя Артем.
Тем временем Крысолов показал вперед двумя пальцами. Банан, кивнув, перехватил свой «вал» и переместился вдоль длинного проезда, присел возле бетонного блока, предназначенного, по-видимому, перегораживать в случае чего въезд на территорию, и стал контролировать крыши невысоких кирпичных построек расположенных рядом. Артем с Сикокой и Старым начали подходить поближе, когда Крысолов негромко произнес:
– Банан, слева – низ – одиннадцать.
Артем, осторожно скосил глаза, не забывая контролировать свой сектор, и увидел вышедшего, по-видимому, на звук шагов зомбака. Он вырулил своей знакомой походкой из-за угла впереди стоящего дома, на секунду задержался, слегка разведя руки, будто удивившись, точь-в-точь как этот… о! Вицин перед горшками в той старой комедии, и бодро заковылял к ним, шаркая по земле. Голова у него была наклонена набок, будто он к чему-то все время прислушивался. Большой опасности он не представлял, и Банан, с некоторой даже ленцой, всадил ему нож шагов с шести прямо в лобешник. Тот повалился, даже не вздрогнув.

…Еще когда пошли первые известия о том, что по городам стали ходить какие-то… не смейтесь… ну… неживые… не пьяный я!.. и убить их можно выстрелом или сильным ударом в голову, короче, повредив головной мозг, перед уцелевшим человечеством стал ряд вопросов, ответы на которые были важны жизненно , а именно:
1. Только ли при повреждении головного мозга возможно упокоение зомби?
Ответ: да. Все, кто пробовал поражать что-то еще, либо быстро присоединились к огромной массе нежити, либо быстренько начали осваивать навыки стрельбы по круглым предметам. Впрочем, поясную фигуру тоже забыть не пришлось – на фоне всеобщего хаоса людишки, будто имеющихся в наличии нескольких миллиардов трупов им было мало, с упоением продолжали убивать. Убивать и убивать. Немного передохнув – вновь убивать. А потом удивляться: а чего же кругом так хреново?
2. Насколько тяжелым должно быть повреждение головного мозга, дабы нежить сдохла окончательно и бесповоротно?
Вот тут возникали проблемы. Конечно, когда заряд картечи смахивал полголовы, особых вопросов не возникало, равно как и при попадании в эту самую голову чего-нибудь калашниковского-мосинского. Ну или браунинговского, в зависимости от того, на чьей территории дело происходило. Топор еще хорош был и прочие разные глефы-алебарды. А вот с какой силой надо было просто стукнуть мертвеца по башке, дабы он вырубился навсегда? Не один лихой каратюга нарвался на ба-альшие неприятности, лупя очередного зомбака пяткой в лоб, или того пуще – в переносицу, дабы «вбить кости носа в мозг…», как это усиленно рекомендовали многочисленные детективы. К великому удивлению последователей Брюса Ли, зомби не спешили падать замертво, а, мотнув качнувшейся от какого-нибудь маваши башкой, торопились вцепиться зубами в каратистскую пятку, и разве что набитые на ней мозоли да быстрота реакции могли тогда спасти бедолагу. И это при том, что живого человека действительно  можно убить сильным ударом в голову, даже в ту же пресловутую переносицу.
И вот тут вставал главный вопрос:
3. А почему вообще умирают от повреждения мозга живые люди и каким образом упокаиваются зомби?
Тут вся штука в том, что мозг жизни и не-жизни, при всей своей внешней схожести управляют телом совершенно по разным принципам, как по разным принципам летают птицы и насекомые, хоть крылья и у тех и у тех одинаково зовутся. У живого человека кора головного мозга представляет сложную сеть из миллиардов нервных клеток-нейронов, причем каждый из нейронов вполне себе самостоятельная клетка. Живой человек может запросто позволить себе потерять дюжину-другую миллионов нейронов после ха-р-рошего застолья («…Прикинь: нажрались так – ни хрена не помню!..»), может и больше – при инсульте или несмертельной черепно-мозговой травме. Может, в конце концов, практически всей коры лишиться – при том же утоплении, к примеру, или отравлении угарным газом. При этом он все-таки жил – хоть часто и жизнью «растения». В то же время достаточно было часто хорошенько врезать человеку по голове, дабы у него развился общий отек мозга, иногда в считаные минуты приводящий к остановке сердечной деятельности: достаточно было отеку распространиться на продолговатый мозг – тот самый отдел, который, собственно, за сердечную деятельность и отвечал. Равным образом «работала» и гематома – скопление крови в головном мозге, часто после того же удара: сдавление мозга – отек – смерть. И когда человек без кислорода в вакууме или петле задыхался, тот же отек мозга в смертельной партии главную скрипку играл, на двух нотах наяривая: отек – смерть. И пока «шестерка» не начала своего победного шествия по планете, на этом все и кончалось. С приходом же Песца, после того , как  – следовало продолжение.
Стремясь сохранить носителя любой ценой, «шестерка» рвала границы между отдельными нейронами, выстраивая новую, единую структуру. Больше всего набухшую, отечную кору можно было сравнить со своеобразным жидким кристаллом. В управлении мертвым телом было больше, пожалуй, от электрического, чем от биологического. При этом «новой» коре было плевать на отек – все и так давно отекло по самое не могу. Гематом у зомби не бывало по причине отсутствия кровообращения, а и образовалась бы каким-то образом гематома в мертвом мозгу, хоть бы и в результате эксперимента, – вреда она не причинила бы нежити никакого. Но как не бывает идеального щита – всегда найдется меч или копье прочнее, – так и «новая» кора обладала уязвимым местом. Подобно тому как любой пробой в конденсаторе приводит к моментальной потере всей накопленной энергии, так и любой пробой в коре приводил к моментальной потере управления мертвым телом – «жидкий мозгокристалл-конденсатор» разом «разряжался», и труп окончательно упокаивался. Это-то и объясняло, почему живые могли перенести и пулю в голове, и удар топором в пьяной драке, а вот зомбак, бывало, упокаивался одной удачно пущенной дробиной или даже такой плевой штукой, как травмат. Даже незначительный, с точки зрения живого, перелом, если он нарушал целостность коры, мог упокоить неприлично живое умертвие. Если бы «шестерке» эволюция позволила развиваться еще пару сотен миллионов лет, и эта проблема могла бы быть решена – хотя бы разделением мозга на отдельные участки вроде долек апельсина, этаким дублированием. Пока же проблему приходилось решать более простым способом – наращивать толщину черепной коробки для лучшей защиты уязвимого места. Примитивно, но достаточно эффективно. Точно так же зомби достаточно неплохо упокаивались при хорошем воздействии взрывной волны – зато если не упокаивались сразу, контуженных среди них не было. Ну и старый добрый огонь – универсальное оружие человека против всего работало и здесь, причем даже по двум направлениям: скрюченные в огне мышцы хоть и были мертво-живыми, однако белок – даже мертвый – все же белок, денатурировал он по тем же законам, что и у всех, а значит, скрюченный пожарными контрактурами зомбак был гораздо менее опасен, разве что какой любопытный сунулся бы посмотреть и неосторожно подошел поближе. Точно так же и мозги в черепной коробке закипали, как и раньше. Вот только стереотип – штука живучая. И если раньше, для того чтобы живой  получил смертельные ожоги, ну, либо начисто вышел из строя как боец, достаточно было просто поджечь на нем одежду, то для зомби этого было все же маловато, а потому дурни, делавшие из зомбака живой факел и ожидавшие, что вот сейчас он, на манер танкиста из подбитой самоходки, будет кататься по земле, ошибались. Часто – последний раз в жизни. Ну в этом и классики виноваты. С чего Ромеро решил, что покойник, по-прежнему состоящий из воды на 65 %, будет так запросто гореть?
…А при правильном ударе в переносицу происходит перелом основания черепа с последующим кровоизлиянием и той же гематомой, отчего человек и загибается. А загнать те две малюпасенькие косточки, что есть в носу у каждого, «в мозг», если ваш противник, конечно, не сын Буратино, – не получится…

– …Подходим, смотрим, – все так же негромко скомандовал Крысолов.
Остальные члены команды подтянулись поближе, не забывая про свои зоны и следя, чтобы не перекрыть другому сектора. В отличие от обычной операции обычного спецназа в добедовые времена, когда при изучении убитого противника бойцов интересовало, во что тот одет, чем вооружен, что при себе имеет, дабы сложилось представление о действующем противнике, – все это интересовало нынешние команды постольку-поскольку. Одет в промасленный комбинезон. Оружие? Оружия зомбаки, по крайней мере непродвинутые, не носили, он и сам по себе оружие неплохое. А и будет носить, так палку или трубу железную, чего ее изучать. Документы? И так ясно, что из пропавших рабочих завода.
Вот то, что обычный спецназ изучал не шибко внимательно, так это причину смерти врага, ну разве что из спортивного любопытства: точно ли Бурый прямо в сердце ему пулю со ста метров послал или заливает, босота?
Сейчас же это становилось объектом пристальнейшего изучения, так как позволяло составить представление об объекте предстоящей охоты – его размеры, силу, скорость, тип – все то, короче, что позволило бы одержать победу в предстоящей схватке.
– Кусок, Артем, держите периметр, – приказал Крысолов. Артем послушно принялся контролировать свою полусферу, стараясь смотреть так, как учил его Старый: справа-слева – сверху, справа-слева – снизу. Впереди. Хорошо еще, снизу нападения не ожидалось. Разве что эти… кротоморфы. «А интересно, они через вот такую бетонку прокопаются? Через асфальт же смогли, Банан говорил… – мелькнула мысль. – Да какие кротоморфы? С чего им тут взяться…» – обругал Артем сам себя и продолжил шарить глазами по окружающим крышам. За его спиной тем временем Банан носком ботинка перевернул тело упокоенного рабочего и, скомандовав: «Бойся!» – резко выдернул нож изо лба трупа, наступив тому ботинком на лицо. Все на момент извлечения ножа автоматически отступили на шаг, дабы не попасть под возможную шальную каплю, сорвавшуюся с клинка. Одежда – конечно, защита, а ну как в глаз на слизистую попадет? После того как Банан вытер нож салфеткой, смоченной раствором антисептика, все вновь сомкнулись возле трупа.
– Что скажешь, Старый? – спросил Крысолов, после того как тот внимательно осмотрел тело.
– Некусаный, – пробормотал тот. – Ни разу. Шея у него сломана, оттого и умер. Может, от морфа бежал, завалился куда? Если и шустер – то совсем немного, скорее всего, за морфом чего-нибудь догрыз.
– Наверное… Оттого и нетронутый – наверное, это один из этих, что в паре пропадали, морф пока первого драл, этот дернул куда подальше, ну и навернулся.
– Сикока, у тебя что? – Крысолов чуть обернулся на маленького следопыта, который внимательно изучал обувь недавнего зомби.
– Говорите, не шустер?
– Ну… да, – осторожно сказал Крысолов, – сам же видел, как он на нас выходил – не пер ведь, в самом деле, и не стерегся.
– Видел, – буркнул Сикока, – а вот обувка у него не сшарканная. Ну есть, конечно, характерные потертости, но так, будто он полкилометра, максимум километр по асфальту ботинками греб. А когда рабочие в паре пропали? С четыре недели назад, – ответил он сам себе.
– Ты хочешь сказать…
– Я хочу спросить: какого лешего этот зомбак накрутил так мало за четыре недели? За такое время он был должен пройти как минимум с десяток километров, а то и больше, и только потом уже встать. Был бы он шустером – ладно, те почти как живые ходят, а этот?
– Да, и еще вопрос, – подал голос Старый. – Если он, как мы… как я, – поправил он сам себя, – решили, что он свалился и шею сломал, чего его никто раньше не обнаружил, где он сидел? А завод, между прочим, потом еще работал.
– Давай-ка посмотрим, откуда он вырулил, – предложил Крысолов, и вся группа медленно переместилась в сторону здания, из-за которого вышел мертвец. Уходя от мертвеца, Крысолов оглянулся на него и приостановился, будто силясь что-то вспомнить, но потом тряхнул головой и пошел дальше.
Ну и что тут? – Крысолов напряженно оглядывался по сторонам. За домом был обычный неухоженный пейзаж любой промзоны – какие-то пустые коробки, разбитые ящики, пара грязных бутылок: наверняка здесь какие-нибудь работяги собирались, дабы раскатить пузырь самопальной водки. Вообще-то после Хрени пьянство сильно пошло на убыль – все, кто имел склонность злоупотреблять, быстро присоединились к армии нежити: кто – опившись морем оказавшегося вдруг бесхозным пойла, кто – не сумев на нетрезвых ногах убежать от шустеров и морфов, кто-то сгинул в бандитских и сектантских лагерях. Так что к концу первого года откровенных «синяков» как-то и не осталось уже. Артем вспомнил, как в Васильевке Сашка Колбаскин, ровесник его отца в общем-то, по первой зиме как-то вдруг перестал выходить из своего покосившегося дома, где он жил со своей матерью. Там их и нашли – Сашку, сине-черного – отец сказал потом, от пьянки кто помирает, всегда такой, – и мать его, старуху Петровну, Колбасиху по-деревенски, с выкушенной шеей. В деревне до этого мало кто помирал, и Артем даже немного испугался, когда увидел, как Сашку, тихо хрипящего, выволокли во двор.
– Что делать с ним будем, а, Кондрат? – спросил отца Кузнец. – На хрена ты его сказал живьем брать? Упокоили бы, как Петровну, – и всех делов…
– На капкан его посажу, – сказал отец, дрожащими пальцами щелкая зажигалкой. – Есть у меня мысль – как… Заодно и эти, – он кивнул в сторону малехо напуганных Артема и Васька, – пример иметь будут, чтобы помнить, что пить – шибко вредно. А если правду говорят, что покойники эти не разлагаются, так, может, и внуки их помнить будут.
Так вот Сашка и стал первым их сторожевым зомбаком. Потом еще нашлось несколько – это когда те двое из города приехали да чего-то там не поделили, ну и постреляли друг друга, да из леса пара вышла, парень с девкой. И что интересно, молодые, глядя, как Сашка бесится на цепи, действительно пить не пробовали. А Петровну тогда похоронили, да…
Артем вспомнил это все, пока их группа осматривала место дислокации зомбака. Сикока и Крысолов искали чего-нибудь, что могло бы объяснить странности в поведении покойника. И хотя Сикока был хорошим следопытом, но именно Артем увидел ту кость, завалившуюся между ящиками.
– Эй, гляньте. – Он подозвал к себе группу и очень удивился, когда подошедший Крысолов сильно двинул его под ребра, так что Артем болезненно охнул.
– Заметил что – молодец, – жестко сказал Крысолов, – только твоя задача – крышу контролировать. Раз на землю смотрел – в это время сверху кто-то прыгнуть мог. В другой раз… Артем, не надо другого раза. Ясно? – Его серо-голубые глаза сузились, и Артем поспешно сглотнул слюну.
– Ясно. – Он хотел добавить «извините», но поспешно вспомнил, что Крысолов учил: «На операции – никаких лишних слов. И никаких «вы» – только «глянь», «иди», «смотри». Это обязательно для всех, независимо от возраста и положения. Если говоришь «идите» – это относится ко всем членам группы, ну как минимум к кому-то двоим…»
Старый тем временем, не обратив на воспитательную процедуру никакого внимания, вытащил из-за ящика обглоданную небольшую кость.
– Пяточная… – Он повертел кость в затянутой перчаткой руке.
– А вон, глянь, еще. – Сикока указал пальцем на вторую кость, такую же небольшую, как и первая.
– Это таранная. Стопу разобрал. – Старый и Сикока склонились над останками кого-то.
– Вот только то интересно, что вторая кость – здесь два дня уже, наверное, как лежит, он с нее все дочиста обглодал, она высохла уже. А… пяточная – так вот эта свежая. Он ее перед нами грыз, а тут более лакомый кусок увидел.
– Эй. Гляньте-ка туда. – Крысолов показал рукой в сторону низких складов или цехов, куда вела асфальтированная дорожка. На ней, на расстоянии приблизительно метров в двадцати друг от друга, лежали кучками несколько костей, виднелись небольшие темные пятна.
– Интересно… – Старый и Сикока по очереди приложились к биноклю, после чего переглянулись.
– Ты о том же думаешь? – тихо спросил Старый.
– Да. Эта сволочь спецом вывела на нас зомбака. Он его типа как собаку здесь оставил. Не они одни, – он криво усмехнулся, кивнув в сторону Артема, – додумались из зомби сторожевиков делать. Он знает, что ночью на него охотиться не будут. Поэтому на день выставлял, а на ночь – уводил. Доберман на даче олигарха наоборот.
– Мало того, – добавил Старый. – Он его специально прикармливал, причем небольшими порциями, старался мышц дать поменьше, чтобы зомбак не морфировал раньше времени, а одни кости глодал, а зомбак привык уже, что здесь какая-никакая, а еда. Условный рефлекс в чистом виде. И еще – он из ранних морфов. Он знает, что роговица от постоянного наблюдения сохнет, и бережет ее. И насчет шеи, учитывая все это, – он повел рукой вокруг, – не исключено, что морф ему ее и сломал.
– И жрать не стал? – удивился Кусок.
– Может, ему больше не надо.
– Это как?
– А если он прикинул, что дальнейшее наращивание массы тела чревато ухудшением боевых качеств: выигрыш в массе – проигрыш в подвижности и маневренности?
– Умный, с-с-сука, – процедил Сикока.
– Умная , – ледяным голосом сказал Крысолов. – Гадом буду – это женщина. До такого только баба могла додуматься, которая с диет не слезала…
– Так что, он… она знает, что мы здесь? – Кусок недоуменно покрутил головой.
– Хрен его знает, – пожал плечами Крысолов. – Я думаю все же, она его поставила, чтобы выстрелы услышать. В общем-то большинство команд так бы и поступило, увидев зомбака: завалили бы пулей в голову легкую мишень. Не удивлюсь, если окажется потом, что и Самопал так действовал. Ну а с нашим убивцем, – иронично глянул он на Банана, сосредоточенно высматривавшего что-то впереди, – будем надеяться, что о нас пока еще не знают.
– Не стал бы на это так уж сильно надеяться, – процедил тот сквозь зубы.
– Ну а по кости что можешь сказать? – поинтересовался Крысолов.
– Т-а-а-к, ну это наш дружок упокоенный постарался. – Старый показал на длинные царапины. – А вот это… а вот это уже не он. – Старый повернул кость боком, и стало видно, что с этой стороны кость раздроблена. – Зубки сильные, стандартные, треугольные, шилообразные тоже есть. Значит, на кольчужных уже нарывался, ну или был в районе, где такие работали.
– Харя у него какая? – заинтересованно спросил Кусок.
– Ну однозначно побольше, чем твоя, – хмыкнул Старый. – Хоть и твоя… – Он критически глянул на Куска, но дипломатично продолжать не стал. – А вообще надо и другие косточки посмотреть.
Группа продвинулась вперед, и Старый подобрал очередную кость.
– Лопатка. Ага, вот тут скус хороший. Ну, – он деловито глянул на кость, – это, конечно, не улыбка Мэрилин… Но и не тот мастиф из собачьего питомника, помнишь, Крыс?
– Забудешь его, – мрачно отозвался тот. – Я будто и сейчас слышу, как он у Басмача череп раскусил… Я потом на орехи месяц смотреть не мог.
– Угу… – рассеянно отозвался Старый, вертя лопатку в руках, – точно, как орех щелкнул…
Артем, помня о недавней взбучке, усиленно вертел головой, шаря глазами по гребням крыш, щурясь от довольно высоко уже вставшего солнца. Тем не менее никого не было на скатах, за парапетами редких двухэтажек тоже никто не мелькал.
– Ладно, что делаем дальше? – Сикока выжидательно глядел на командира.
– Откуда мертвяк выходил? – спросил тот его в ответ.
– Да больше неоткуда. – Сикока показал рукой на открытую дверь не то цеха, не то склада.
– Окон там нет, и не посмотришь, что там за Диснейленд… м-мать его… – Крысолов ругнулся. – Ладно, заходим по стандарту: Банан, ты опять впереди. Если что – старайся опять ножом, не шуми, я – на страхе.
Группа осторожно двинулась к дверям склада. Подойдя к распахнутым створкам, Банан стал посредине проема, сжимая в руке нож. По обеим сторонам от него Крысолов и Сикока взяли на прицел пространство сбоку от него – дабы никто не кинулся из невидимых углов. Все трое внимательно осмотрели обстановку внутри склада.
– Пусто… – наконец сказал Крысолов.
Он тут только на ночь оставался. Вон и ребро вроде на полу лежит, а вон еще – на голодном пайке держала.
– Теперь что? – негромко спросил Банан. – Заходить будем?
– Сверху плохо видно, – так же негромко отозвался Крысолов. – Может, она там под стрехой сидит, прямо над воротами?
– Может, из подствольника врезать? Хоть спугнем, – предложил Сикока. Крысолов, по-видимому, уже хотел согласиться, но в это время со стороны угла стоящего сзади дома раздался отчетливый щелчок или скорее даже хлопок, а следом короткая очередь из пулемета Куска.
– Стоять! – Крысолов повелительно вскинул руку. – Смотрим свое. Что у тебя, Кусок?
– Не разглядел, – с досадой отозвался он. – Мелькнуло что-то…
– Попал хоть?
– Вряд ли: быстрая, тварюга.
– А что так хлопнуло?
– А хрен его знает, – честно признался Кусок. – Я ж говорю – очень быстрая, падаль ходячая.
– Идем туда. Ты теперь – головной, она  нас уже видела. Таиться смысла нет. Если что – лупи не стесняясь, только вряд ли нас там кто ждет… Банан, ты теперь сзади, прикрывай.
Банан молча кивнул и, сняв очки, положил их в нагрудный карман куртки.
За углом, как и сказал Крысолов, никого не было. На сером бетоне не осталось почти никаких следов, но Сикока, поколдовав над ними, уверенно показал рукой:
– Туда. Ты прав, – сказал он Старому, – она не очень большая. – Все как-то незаметно для себя уже стали называть неизвестную тварь в женском роде.
– Идем, смотрим. – Крысолов мягко двинулся вслед за Куском, который настороженно пошевеливал стволом пулемета.
Артем, контролировавший свой участок сферы вверх-вниз, влево-вправо, как-то уже привык к тому, что ничего не происходит, даже расслабляться начал. Вот они дошли до конца небольшого проулка, вот завернули за угол… внезапно по ушам ударил яростный крик Крысолова:
– БЕЙ! – А следом загрохотал пулемет и одновременно, вторя ему, автомат Крысолова. Судорожно сглотнув, Артем скосил глаза вбок и замер, забыв дышать: с двух сторон на Крысолова и Куска бежали… нет, скорее прыгали какие-то жуткие твари, в которых от человеческого было разве то, что они по-прежнему были одеты в камуфляж. Вот один из них присел, оттолкнулся странно выгнутыми ногами от земли и маханул вперед аж на пять метров, приземлившись почти рядом с Крысоловом. Длинная рука с короткими острыми когтями протянулась, чтобы схватить командира, но пущенная в упор очередь из пулемета разнесла уродливую башку в вонючие клочья.
Над самым ухом грохнула очередь на три выстрела, совершенно оглушив Артема, – Старый тоже открыл огонь по набегающим зомби. «Крыши! Крыши надо смотреть!» – внезапно вспомнил Артем, перестал очумело крутить головой и глянул вверх – как раз вовремя, чтобы увидеть, как на коньке крыши появилась присевшая на корточки фигура, странно изгибающая странно вытянутую шею в разные стороны, будто присматриваясь: справа или слева прыгнуть. Судорожно вздохнув, Артем ударил по фигуре, целясь в голову, и со стыдом увидел, как пули с грохотом долбанули по шиферу, на добрый метр ниже не то что головы, а и стоп мутанта. Он выстрелил еще раз, на этот раз более удачно – короткая очередь ударила морфа в грудь, он отшатнулся, отпустил конек и свалился на другой скат крыши. Артем перевел дух, слегка приопустив ствол, но тут морф, как гигантский уродливый кузнечик, выпрыгнул из-за конька и тяжело шлепнулся на асфальт метрах в двух от Артема. Длинная шея вытянулась вперед, и заостренные зубы, страшно блестя, щелкнули буквально в паре сантиметров от Артема, судорожно дернувшегося назад. Ноги морфа пошли распрямляться, он уже готов был прыгнуть на кого-нибудь из группы, однако Артем ему такого шанса не дал: подскочив почти вплотную к твари, он ткнул ствол укорота ей под подбородок и нажал на спусковой крючок. Пули вынесли струю обломков костей и серо-зеленой отечной массы из макушки морфа, и зомбак осел, превратившись в дурно пахнущую груду переплетенных мышц. Не замечая своих собственных всхлипов, Артем пытался выщелкнуть опустевший магазин, не отводя глаз от почти обезглавленной туши, но пальцы его тряслись и никак не хотели выполнить простейшую операцию. Кто-то положил ему руку на плечо, и он чуть в штаны не наложил, крутнувшись на месте и бессмысленно давя на спусковой крючок.
– Все-все, – успокаивающе прогудел Кусок. – Тихо, тихо. Мы всех победили, кого не убили – тот ушел. Молоток! Лихо ты его прострочил.
Артем ошалело переводил взгляд то на Куска, то на Крысолова. В ноздрях стоял запах сгоревшего пороха, а в ушах звенело, так что слова доносились как будто из-под воды. Он потряс головой, сглотнул – стало как-то полегче. И одновременно – стыдно до горячего жара в щеках. Боец, блин, «на секача ходил», «крестовых» стрелял»! Чуть всю группу не угробил, лоханулся по самое не могу. Будто отвечая ему, Крысолов успокаивающе сказал:
– Все нормально, даже для первого контакта – супер. Тем более что морфа завалить – это не зомбака ножиком упокоить, да, Банан?
– Нет Банана, командир, – тихо сказал Старый, – пропал.
– Как… пропал, где?!
Крысолов, совершенно забыв о страховке, метнулся за угол, из-за которого они вышли прямо под атаку морфов, – в пустом проулке не было ни одной души – ни живой, ни мертвой.
– С-сука, тварь дохлая, как же она его… Сикока, смотри, что-нибудь хоть!!! Завел, блин, парня…
Старый молниеносно – Артем и не ожидал от него такой скорости – подскочил к Крысолову и сгреб его за одежду на груди.
– Командир, не истери! – жестко сказал Старый. – Банану уже не поможешь, сам знаешь, а нам только не хватало очертя голову куда-нибудь побежать и еще раз нарваться. Это операция, на нее все добровольно шли, давай разбираться с тем, что есть. И не бегай тут, как вошь под керосином, – следы затопчешь.
Крысолов как-то сгорбился, потом встряхнул плечами и устало сказал, потерев виски ладонями:
– Спасибо… Ладно, чего там, Сикока?
– Я думаю, сверху взяли. Следов мало. Банан даже выстрелить не успел, и… вот, – Сикока распрямился и протянул Крысолову один из метательных ножей Банана, – выронил, наверное.
– И куда она его? – мрачно спросил Кусок.
– Да не пойму что-то, – честно признался Сикока. – Вот здесь она его схватила, сзади… крови нет, правда, но вот пятками он скользанул. – От усердия он стал на колени и чуть ли не принюхивался к земле. Наверное, поэтому и не заметил того, что бросилось в глаза Артему.
– А туда могла утащить? – спросил Артем и указал рукой на край переулка, где в тонкой ухмылке щерился край канализационного отверстия, почти полностью прикрытого люком. Возле люка были заметны следы, будто что-то к нему подтаскивали.
Одобрительно хмыкнув, Сикока поднялся с колен.
Кусок, в свою очередь, бросился к люку. Но пришедший уже в себя Крысолов, схватил его за руку.
– Старый прав. Если что – Банану уже не помочь. А соваться так – не хрен. Там – ее  территория.
– И еще одно: она  нас ведет. Не мы ее выслеживаем, а она на нас охотится. Она нам подставила этого зомбака, потом вывела нас под этих морфов, а сама взяла Банана. Кстати, я не уверен, что и люк этот она просто забыла прикрыть. Больно уж хитрая, тварь, не похоже на простую забывчивость. Сдается мне, что она именно ждет, когда мы за ней туда полезем. Кстати, кто когда слышал про морфов, умеющих прикрывать канализационные люки?
Команда молчала.
– Давай карту коммуникаций, командир, – сказал Старый, и Крысолов, кивнув, достал из рюкзака пачку исчерченных листов. Склонившись над ней, они принялись разбираться в хитросплетениях схемы.
– Так, вот этот люк… а где еще вход?
– Здесь, за цехом упаковки.
– Вот оттуда мы и пойдем, – решил Крысолов. – Бегом туда.
– Стой. Надо глянуть на этих морфов – может, чего полезного узнаем.
Первым перевернули того самого морфа, которого завалил Артем. Судя по грязному комбинезону, это тоже был рабочий, пропавший среди прочих.
– Стандарт, – сказал Старый, осмотрев тело. – Дополнительные шейные позвонки, обратный коленный сустав, монолитная челюсть. Килограммов двадцать человечины ужрал. Кстати, вот укус. – Он указал пальцем на плечо морфа, где отчетливо виднелись два полукруга глубоких рваных ран. – Тем не менее опаснейшая тварюга, – подчеркнул он специально для Артема, видя, что тот несколько приуныл от того факта, что завалил всего лишь «стандартного» морфа.
– И опять она его не жрала, – тихо сказал Крысолов. – Думаешь, случайно череп не тронула, а за плечо кусанула?
– Ладно, давай других посмотрим…
Они перешли к неподвижным телам трех других туш, лежавших там, где пули команды окончательно выбили из них жизнь-нежизнь.
– А вот это уже интереснее, – протянул Старый, присев на корточки возле первого, лежавшего на спине и одетого в дешевый камуфляж, который рвался на нем из-за бугрящихся на плечах мышц. В животе морфа зияла дыра размером этак с небольшую тыкву, как решил про себя Артем.
Старый тем временем достал нож и взрезал сначала рваную куртку, а затем, воткнув нож в правое подреберье, развернул брюшную полость.
– Прямо как при холецистэктомии, – буркнул он опять какую-то тарабарщину, но судя по тому, как недоуменно переглянулись Кусок и Сикока, и для них данное слово было непонятным, так что Артем решился спросить у Старого, не слишком рискуя выглядеть отсталым дураком:
– А что это: «холецитамия»?
– Удаление желчного пузыря, – проронил Старый, сосредоточенно ковыряясь ножом в животе морфа. – Есть у человека такой пузырь под печенью, иногда он воспаляется, тогда надо оперировать, пузырь удалять. Только ему это не грозит, – кивнул он на морфа. – Пузырь ему уже удалили. Вместе с печенью.
– Выжрала? – угрюмо спросил Крысолов.
– Ага, чистенько так. Ну-ка… – Он разрезал куртку на груди, затем воткнул нож под ключицу справа и с усилием протянул его двумя руками вниз, разрезая ребра, а потом повторил эту же процедуру слева. Обмотав левую руку отхваченным куском одежды морфа, он вцепился ею в образовавшийся выкроенный лоскут, а правой подсек ткани под грудиной. Потянув лоскут вверх, он приподнял его и заглянул внутрь грудной клетки.
Так я и думал, – произнес он, отпустив взрезанные ребра, – сердца тоже нет. Она жрет только печень и сердце. А потом выкармливает из обыкновенных получившихся зомби морфов. Мышцы у них – не трогает, ей нужно, чтобы эти морфы были работоспособными. Они, типа, ее гвардия.
– А сердце и печень-то ей зачем?
…А зачем вообще зомби едят живых? Кто-нибудь когда-нибудь задумывался над этим? Не, ну зомби – они злые. Положено им нападать на людей. Зачем? Ну… Злые, и все. Когда из в общем-то неуклюжих мертвяков начали получаться ловкие и сильные морфы, человечество в очередной раз впало в ошибку, многократно описанную в юриспруденции, ну и медикам она тоже известна… А впрочем, любой, кто работал хоть раз руками или головой, что-то делая, исправляя или разбираясь, с ней знаком. «После того как – не значит, что вследствие того», – на латинском оно красивше. «Вот съел апельсин, доктор, и сразу после этого сердце заболело». «Вот Вася на меня в машине поругался, она и не завелась у него в следующий раз». Раз едят людей, а потом морфируют – для этого и едят, – как-то само собой укоренилось подобное мнение у большинства переживших Эту Хрень. Уцелевшие биохимики, впрочем, быстро все разложили по полкам, однако кому когда была интересна биохимия?
Мы ничего не поймем, если не будем знать, как протекают биохимические процессы в организме. Короче… Нет, так слишком длинно. Еще короче… и проще… убрать половину… Ну… вот так где-то: все энергетические процессы в любом организме – хоть человека, хоть бабочки, хоть слона – завязаны на молекуле аденозинтрифосфорной кислоты, сокращенно – АТФ. В результате распада этой молекулы высвобождается энергия, которую живой организм может использовать по своему усмотрению: например, перелететь с цветка на цветок. Затоптать крокодила. Почесать задницу и подумать, что хорошо бы трахнуть соседку. Трахнуть соседку. Залечить синяк, полученный от соседкиного мужа, и т. д. А АТФ откуда в организме берется? А едим мы белки, жиры и углеводы. Под действием ферментов, содержащихся в пищеварительных соках, они распадаются до соединений, умно называемых «трикарбоновыми кислотами», каковые потом, в свою очередь, начинают участвовать в интересной цепочке биохимических реакций. Вернее, не цепочке даже, а колесе-цикле с образованием тех самых молекул АТФ. Причем интересная штука: молекул АТФ может образовываться разное количество. Если реакция окисления идет с помощью кислорода – то цикл более длинный, но и более энергетически выгодный: в результате окислительных процессов происходит образование аж 38 молекул АТФ на каждую молекулу глюкозы, что равно 1162,8 кДж энергии. Но реакция может происходить и по бескислородному, так называемому анаэробному пути, – тогда происходит образование всего двух молекул АТФ и, соответственно, 150 кДж энергии. Тем не менее обе эти системы образования энергии очень эффективны – 40,4 % и 40,8 % соответственно. По сравнению хоть бы с тем же бензиновым двигателем внутреннего сгорания, эффективность которого 25–30 %, куда как лучше. Бескислородный путь проигрывает кислородному, потому как большая часть «силы» процесса идет на образование молочной кислоты. По бескислородному пути идет окисление глюкозы, например, у больных сахарным диабетом, и поэтому у них жуткий энергетический голод. А кто, кстати, ощущал запах в палате, где находится больной сахарным диабетом? «Яблочками пахнет», – ласково говорили врачи эндокринологи, с порога уже зная, что привезли очередного сахарника с большим уровнем глюкозы в крови. Пахнет, собственно, не яблочками, а ацетоном – промежуточным продуктом бескислородного окисления. Собственно говоря, как пахнут и зомби, поскольку не дышат, а энергию откуда-то брать надо, а «просто так» мертвые ходить не могут, все в этой Вселенной подчиняется универсальным законам. Вот и шел в «воскресшем» организме процесс бескислородного окисления, вот и пахли зомбаки ацетоном. Недолго, впрочем, пахли – так как запасы того, что можно переработать в мертвом теле по бескислородному пути, ограничены, и зомбак, сколько-то поколесив по окрестностям, рано или поздно останавливался – поберечь остатки энергии до более удобного случая, какой-нибудь «левой» команды, к примеру. И этим же малым количеством энергии, образующейся при бескислородном пути окисления – всего-то 2 молекулы АТФ против 38, – объяснялось то, что новоиспеченные зомбаки – медленные и неповоротливые.
Вот только жизнь, как говорилось раньше, штука, стремящаяся выжить всегда и везде. Если у тебя чего-то нет, а тебе это нужно – отними у другого, у кого это есть! А рядом с только открывшим глаза зомбаком ходили, говорили, со страхом показывали на него пальцами существа, до краев набитые молекулами АТФ. Те, кто предполагал, осторожно, правда, что ожившими мертвецами движет голод, – были правы. Голод стоял в глазах мертвецов, он был неприкрытым, в чистом виде – и именно поэтому воспринимался живыми как ненависть. Да, это был именно голод – жуткий энергетический голод, который и двигал ожившими мертвецами, заставляя их вцепляться в живые существа и жрать, жрать живую плоть, поставляя умершему телу столь необходимую энергию, чтобы ликвидировать эту ужасную боль от голода… Ну а затем уже – чтобы двигаться быстрее, быть сильнее, иметь преимущество носителя перед всеми остальными. А мутация тела до уровня морфа – побочный эффект, так сказать, чтобы реализовать преимущество. Больше всего, кстати, АТФ в скелетных мышцах, потому зомби так старательно и обгладывали костяки. Все остальное, впрочем, тоже годилось…

– А я почем знаю? – хмуро отозвался Старый.
– Ребята из команды Мельника говорили, слыхал в баре, что как-то раз с таким уже встречались, – задумчиво сказал Сикока. – Не помню где, только на Волге где-то… Та тварь была очень  умной.
– Так, может, это та самая?
– Нет, ту, говорили они, все же завалили… о, вспомнил – под Нижним дело было. И это… там морф-мужик был.
– Ну мы и сейчас не знаем в общем-то, «какого полу твой сосед», – резонно возразил Крысолов. – Я это так, навскидку сказал.
– Ладно. Найдем – разберемся. Ну или он нас разберет.
– А сколько вообще людей пропало? – спросил вдруг Старый.
– Так, один, потом два. Потом еще один… из цеха шестеро…
– В охране – четверо… – подал голос Кусок.
– И Самопаловы ребята – еще четверо. – Сколько всего?
– Четырнадцать. А может, и больше.
– Пятерых мы уже положили. Да и этим – чтобы так морфировать – кого-то жрать надо было. Как думаешь, Старый, сколько они съели?
– Ну не меньше троих, я думаю…
– Так и посчитаем: восемь. Не меньше шести тварей ходят здесь поблизости. Не считая главной . Так что смотрите – ухи на макухе. Идем к тому входу. Старый, контролируешь тыл. Сикока и Артем – ваши бока. Артем, пока Сикока читает – смотришь все. Ясно? – Все молча кивнули. – Тогда пошли.
Группа осторожно двинулась к месту, где на схеме был обозначен еще один вход в систему подземных коммуникаций. Им надо было пройти между двумя двухэтажками. Люк на схеме был нарисован в их дворах – прямо за ним и был цех упаковки. Шедшие впереди Кусок и Крысолов вдруг остановились.
– Можно считать, девять, – негромко произнес Кусок.
Подтянувшиеся поближе Артем и Сикока увидели, что по асфальту ползет мертвяк. Тяжелая пуля из «печенега» попала ему в крестец и напрочь парализовала ноги ниже пояса, так что зомбак пытался уползти на руках, волоча за собой непослушные ноги. Тварь, по-видимому, понимала расклад сил, поскольку не сделала попыток напасть на группу, а лишь, злобно оскалившись на них, быстрее заработала руками, силясь улизнуть. Это был не полноценный морф, а, как понял Артем, скорее шустер – больше в нем было все же человеческого.
– Кончать, командир? – Кусок поднял пулемет.
– Давай… Хотя стой: есть одна мысль.
Крысолов вернулся на десяток метров назад и поднял с земли длинный кусок ржавой арматурины. Уперев ее конец в асфальт, он загнул его в крючок, которым ловко подцепил зомбака за шиворот.
– Тащи его, а вы – страхуйте, – скомандовал он Куску и Артему с Сикокой. Вдвоем с Куском они быстро доволокли полупарализованного зомби до приоткрытого люка, в котором исчез Банан. Тварь пыталась вывернуться и соскочить с крюка, однако быстрота передвижения мешала ей в этом.
– Открывай люк, – тихо сказал Крысолов Старому. – Кусок, пулемет вниз. Если что там дернется – стреляй. – Он отцепил зомбака и передал арматурину Старому.
Зацепив арматуриной крышку люка, тот со скрежетом оттащил его в сторону. Артем почувствовал, как тугой комок закручивается у него в желудке. Он больше всего боялся сейчас даже не той твари, а того, что из люка поднимется мертвый Банан, с дырой в животе, и, неловко ковыляя, попробует пойти к ним – вчерашним друзьям, чтобы схватить их и съесть…
Из люка потянуло сыростью, но чернота колодца была тихой.
Артем завороженно глядел в нее и, только когда Крысолов сердито рявкнул:
– Да отойди ты… – судорожно отпрянул от отверстия.
Крысолов и Кусок тем временем, вновь зацепив зомбака, подтащили его к люку, и Крысолов вогнал арматурину в трещину на асфальте.
– Вот так, – отдышавшись, процедил он сквозь зубы. – Старый, остаешься здесь с Артемом. Подождите… четыре минуты. Если все будет тихо – значит, мы возле второго люка. Бросайте его, – он кивнул на зомби, – вниз и опять подождите пять минут – пусть поскребется там внизу, пошуршит. Может, конечно, она на это шуршание под ваши стволы выползет – хреначьте ее тогда с двух стволов вниз. Какая она ни есть, а так быстро наверх все же не выскочит. Только это вряд ли, я больше надеюсь, что она на этот звук хоть как отвлечется, а мы за это время через второй люк спустимся. Если шума с нашей стороны не будет – мочите его тогда в сортире, или что тут у них в этой дыре было, и осторожно вниз. Мы с ПНВ пойдем, вы – с фонарями. Спускаетесь и, не сильно скрываясь, но осторожно, идете вперед. Если она нас действительно ждет – то лучшего места, чем здесь, не придумать: вот тут, на развилке коридоров, только где она, падла, затаилась – в правом или левом? Ладно, по ситуации посмотрим. Если справа – мы тихо заходим со спины (вы только под наш огонь не суньтесь), надеюсь, получится выйти ей с тыла – тут и кончим. Если нет – погоним по левому коридору. Там вроде по схеме тупик. Завалим огнем, всем, что есть. План ясен? Ну мы тогда побежали…
Старый выждал положенное время, глядя на свои часы. Хорошие они у него, швейцарские. У Артема, впрочем, не хуже были, только японские. Чего-чего – а часов в этом мире в первый год было пруд пруди. Серега-торгаш им и «Сейку» привозил, и «Омегу», и еще какие-то, и электронные, и кварцевые, чуть ли не на вес отдавал. Это сейчас хорошие часики уже не больно-то укупишь: электроника и кварц посдыхали, все на механику переключились, – и сразу резко она кончилась как-то. Вроде казалось, на сто лет хватит, – ан и нет часов. То есть есть, конечно, но уже куда как не на вес, у бродячих коробейников. В серьезных лавках нынче хорошими часами торгуют и серьезную цену просят.
Подтащив зомбака к люку, они спихнули его вниз, следя, чтобы он не навернулся головой, и опять принялись ждать. Зомбак, как огромный жук, барахтался внизу, не в силах перевернуться на живот. Артем втайне надеялся, что вот сейчас из темноты выскочит такая… страшная… и они со Старым ее завалят в два ствола, и не придется им вниз лезть, однако никто не торопился вылезать под их пули из черного зева коридора. Старый, по-видимому, тоже надеялся в душе на что-то подобное, потому что с некоторым сожалением крякнул, прежде чем аккуратно прострелить голову лежащему внизу зомбаку.
Старый пригнулся и, держа автомат одной рукой, ступил на третью скобу. Спускался он медленно и практически бесшумно, низко пригибаясь после каждого шага вниз, будучи готовым в одну секунду дать очередь или изо всех сил метнуться в одну секунду вверх, если хватит на это той секунды, конечно… Спустившись где-то наполовину, он включил подствольный фонарь и попробовал осветить черноту тоннеля, затем опять принялся спускаться. Он уже вошел в мертвую зону. Если бы на него что-то бросилось снизу из коридора, это уже не перехватил бы автомат легшего для увеличения сектора обстрела на землю Артема, так что надеяться Старому здесь приходилось лишь на самого себя. На последней ступеньке он немного помедлил, а затем резко шагнул вниз, сразу прижавшись спиной к стене рядом с лестницей, одновременно присев на колено.
– Быстро давай, – придушенно сказал Старый, и Артем почти молниеносно слетел вниз, наступив на спину упокоенного мертвяка и едва не поскользнувшись второй ногой на выбитом пулей Старого мозге. Благо Старый был начеку и подстраховал Артема плечом, а то бы навернулся он рядом с зомбаком этим.

В тоннеле было сыро, под ногами хрустели щебенка и битое стекло, невесть каким образом попавшее сюда, тем не менее места здесь хватало, чтобы разойтись вдвоем.
– Ну а теперь что, пойдем? – шепотом спросил Артем.
– Давай включай фонарь, – обычным голосом сказал Старый. – И не шепчи ты: пусть слышит нас издалека, остальные, может, к ней легче подкрадутся. Песни петь, конечно, не надо, и по-пустому тоже не болтай. Давай вперед, только осторожно. Я слева, ты справа. Сектора не перекрывай! – напомнил он Артему, на что тот сначала обиженно нахмурился, но потом вспомнил, как бестолково совсем недавно крутился возле убитого морфа, благо весь магазин уже высадил, так не задел никого, и согласился:
– Да, конечно…
Они медленно двинулись вперед, приложив приклады к плечу и обшаривая стволами пространство впереди себя. Стояла полная тишина, которая нарушалась лишь скрипом песка под ногами.
– Шумнуть, что ли? – с некоторым сомнением предложил Старый. – Может, она не только слеповата, но и оглохла?
– А откуда это вот «слепая»? – спросил Артем, благо продвигались они не спеша, а разговаривать можно было. И метров на десять впереди не было ни одного существа – ни живого, ни мертвого.
– Ну ты про роговицу-то знаешь, перед зрачком как раз? – Артем согласно кивнул. – У живого человека глаз все время моргает – как только роговица начинает сохнуть. Рефлекс такой у него. Или если сорина какая в глаз попадет – тоже моргнет. Но это у живого. А вот мертвяку – ему по фиг и пересыхание, и соринка, он же боли или неудобства от пересыхания совсем не чувствует, вот и не моргает. Сам знаешь, какой у них взгляд.
– А чего они тогда до сих пор не ослепли все? – недоуменно спросил Артем.
– Тут такая штука: если зомбак чувствует перед собой живого – он с открытыми глазами все время тебя ловить будет. Нет объекта – и глаза у него закроются, как и ходить он перестанет, просто чтобы энергию не тратить. А чтобы глаза открытыми держать, тоже энергия нужна, хоть и малая. Большую часть времени зомбаки с закрытыми глазами стоят, если раздражителя поблизости, конечно, нет. А вот стоит кому появиться вблизи – раз! – и он уже на тебя таращится. Как-то по-другому они нас «чуют», а зрение им как окончательная наводка. Но если зомбака долго заставлять пялиться на объект – проводили такие эксперименты в «Пламени», – роговица у него пересохнет, и видеть он будет плоховато. Морфы это знают, поэтому, бывает, ни с того ни с сего вдруг бывалый морф бросает охоту и уходит с прикормленного места, чтобы залечь где-нибудь и роговице дать восстановиться… Стой! – Старый повелительно вскинул руку, и оба они замерли. Впереди послышались шаркающие шаги.
Это не наши. И точно не она , – пробормотал Старый. Артем опять подумал про Банана, но тут в луче света показался зомбак, и он с облегчением увидел, что тот ему не знаком. Посмотрев на них пустым (а точно – немигающим!) взглядом, зомбак начал ускоряться. Старый свалил его точным выстрелом и зло сказал:
– Расставила, сволочь, везде… теперь смотри – она может в любой момент выскочить. Хотя, скорее всего, будет ждать, когда мы развилку пройдем.
До развилки коридоров оставалось всего ничего – в лучах подствольных фонарей уже виднелись темные коридоры, расходящиеся в разные стороны, когда относительная тишина резко взорвалась: загрохотали очереди из пулемета и автоматов, послышались неразборчивые крики. Артем рванулся было на звук выстрелов, но Старый схватил его за куртку на спине:
– Куда… р-раздолбай! Здесь жди! – Он присел на колено и прицелился в проход впереди себя. Артем послушно последовал его примеру, соображая, что, если он доживет до конца сегодняшнего дня, лучшее, что для него можно будет придумать, – это разве что «долгий танец». За задницу или за яйца – на выбор команды.
В это время что-то темное и гибкое одним прыжком выскочило под лучи фонарей и секунду помедлило, оценивая, по-видимому, угрозу. Артем только на секунду успел увидеть странно раскоряченное тело. Вроде и обычный морф, каких он уже насмотрелся за сегодня. И в то же время… кактус какой-то, типа того, что у них дома рос, – по бокам морфа торчали какие-то отростки, весь он был угловатым, с длинными руками и шеей, а ноги – такое ощущение, росли прямо от ушей, хотя, наверное, это только казалось так из-за того, что морф согнул их в этих странно выгнутых коленках. В который раз за этот день по ушам ударил грохот автомата… Старый опять отреагировал быстрее и, пока Артем таращился на морфа, всадил в него три короткие, на три патрона каждая, очереди. Пули попали в морфа, но не в голову, потому что он моментально развернулся в подземном коридоре, и одним прыжком скрылся в левом ответвлении. Уже вдогонку Артем тоже пальнул по нему, видел, что попал, – рука у него дернулась, только тоже не в башку, жаль… Наученный уже не соваться поперек батьки в пекло, Артем терпеливо подождал, пока из темноты правого коридора не выйдет основная часть группы. С облегчением он увидел, что все трое вроде целы.
– Ну что? – спросил Старый. – Подойти дала?
– Обманула… – буркнул Кусок.
– Что, «…дала, а замуж не пошла»? – усмехнулся Старый.
– Шли хорошо, тихо, – устало проговорил Крысолов, – я уже ее в ПНВ видел, тварюку, так тут сзади шустер подкрался – хорошо, Сикока заметил. Пришлось ему его валить, мы с Куском в это время по ней долбанули. Попали, но не в голову. Она сразу на вас и ускочила. А вы?
– Аналогично. Вообще-то про зомбаков-сторожей могли бы и догадаться.
– Ну догадались бы – дальше что?
– Ну да, в принципе. Ладно, пойдем кончать ее, суку.
– Давай. Оттуда ей деваться некуда.
– «Свиньей» пойдем?
– Ага. Кусок – впереди, мы с тобой – чуть сзади, по бокам, Сикока с Артемом – вы за нами. После того как находим эту тварь, мы втроем ударим первыми, закончим рожки, опустимся, вы – поверх голов. Держите ее, пока не перезарядимся. Потом меняемся – и так до тех пор, пока ее не завалим. Да, и смотрите, чтобы опять кто сзади не подобрался.
Тактику подобную Артем уже отрабатывал в тех пустынных домах, так что ничего нового Крысолов не сказал. Вот разве что на учениях тех в последнем уступе их трое стояло… Группа двинулась в правый коридор. Он был несколько шире, чем тот, по которому они шли до того со Старым, так что и трое в ряд могли стать здесь. Потолок здешний тоже был выше – один рослый Кусок в этом коридоре на полусогнутых шел, а Артем с невысоким Сикокой вообще в полный рост двигались. Тоннель был проложен без резких поворотов, и внезапного нападения из-за угла ждать не приходилось тем не менее сердце Артема гулко бухало в груди, потому что оставалось им до конца коридора уже всего метров сорок… тридцать… двадцать…
– Блин! – отчетливо и громко сказал Крысолов. В бетонной стене в свете фонарей чернела распахнутая железная дверь.
– Не, ну что мы, будем за ней по всему поселку кругом бегать? – возмутился Кусок.
– Значит, будем бегать, – отрезал Крысолов.
Они подходили к двери, за которой виднелась лестница, ведущая куда-то вверх.
– Стой! – скомандовал Крысолов. – Давай по схеме прикинем, куда хоть приблизительно мы отсюда выйти можем.
Не доходя до двери с десяток метров, они остановились, и Крысолов со Старым в который раз принялись изучать схему.
– Вроде здесь административный корпус… начальство здесь сидело. Может, через эту дверцу линять в свое время думало. Ладно, войдем – разберемся. Сикока, Артем, сзади – никого?
– Тихо все, командир, – отозвался Сикока.
– Идем.
Кусок осторожно подкрался к двери и присел перед ней, стараясь заглянуть вверх, держа пулемет наготове.
– Вхожу, – сказал он и ступил за невысокий порог. Остальные двинулись за ним, однако мешала теснота. Внезапно Кусок повернул голову и радостно сказал:
– Гляньте…
Договорить он не успел. Откуда-то сверху раздался хлопок, что-то черно-зеленое обвилось вокруг шеи Куска и резко рвануло вверх. Руки Куска дернулись к шее, но тут же безвольно обмякли, брякнул о бетон выпущенный пулемет. Все случилось так быстро, что никто и сообразить ничего сразу не успел, но потом Артем, спохватившись, метнулся к двери и выпустил весь рожок наугад вверх, в темноту, стремясь лишь не задеть пулеметчика, тело которого кто-то тащил вверх, с натугой переваливая тяжелое тело через ступеньки. В луче подствольного фонаря мелькнула уже знакомая угловатая тень, какая-то длинная веревка тянулась от нее к шее Куска. Пули ударили по фигуре морфа, и веревка обмякла, кольцом упала на ступеньки лестницы. А сам морф, пошатываясь, побежал куда-то еще выше, где луч фонаря уже не пробивал темноту. При этом движения его напоминали уже не быстрого и ловкого хищника, а… да, точно: скорее шустера, нежели морфа. Ей-богу, шустер!
– Старый, посмотри его! Артем, Сикока – за мной! – крикнул над ухом Крысолов и метнулся мимо Артема вверх по лестнице, перепрыгнув тело хрипящего Куска. Приложив к глазу ночной прицел, он быстро взбежал вверх по лестнице. Артем и Сикока держались следом за ним, отставая на шаг. Не добежав немного до лестничной площадки, Крысолов внезапно остановился… так что Артем едва не налетел на него. Слава богу, что не выстрелил еще в спину командиру. На ступеньках лежало тело человека в камуфляже – по-видимому, морф тащил его вверх, куда-то к себе в нору, – да, видно, не успел. А может, специально тут бросил, типа приманки – Кусок вон и купился на нее… Под ногой у Артема что-то хрустнуло, он поднял ногу – так и есть: очки Банана, лежавшие в кармане его куртки все то время, пока его тело тащил морф, вылетели из нее только здесь.
«Тело!!!» – мысль, молнией мелькнувшая в голове Артема холодом пробила по рукам и даже куда-то в позвоночник отдалась. Банан ведь трупак теперь! Он уже был готов выпалить в неподвижно лежащего Банана, когда до него дошло, что если бы Банан действительно зомбаком стал, то уже наверняка кого-нибудь ухватил бы – не Крысолова, так того же Артема. Так, значит, если не торопится хватать и даже вставать, что же… живой он? Без сознания только? Присевший рядом с бойцом Крысолов осторожно приложил три пальца к шее ничком лежащего товарища, не снимая тем не менее пальца со спускового крючка и приставив ствол автомата к его голове.
– Живой… – подтвердил он догадку Артема. – Я сейчас… – Не договорив, он бросился на лестничную площадку, где стояла распахнутой сестра-близнец той двери, что была внизу лестницы, и одним пинком захлопнул ее, предварительно полоснув за нее длинной очередью.
– Вот так, – удовлетворенно буркнул он, вернувшись к лежащему Банану. – Хватит нам уже сюрпризов.
Перевернув Банана на спину, он помрачнел. Лицо того было темным, особенно в не слишком ярком свете фонарей, а из горла потянулся долгий скребущий хрип, так что Крысолов поспешно схватил Банан обеими руками за углы челюстей, как-то по-хитрому выдвинув ее вперед и вверх, так что даже зубы у того скрежетнули. Хрип прекратился, и Банан задышал ощутимо легче. Снизу послышались шаркающие звуки, и Артем напрягся, приготовившись к тому, что кто-то появится снизу – Старый, Кусок?
– Не стреляй, – раздался снизу голос, и Артем облегченно увидел, что по лестнице действительно идут Старый и Кусок, но явно живые, не зомбанутые. Кусок опирался рукой о шею Старого, а тот, в свою очередь, тоже поддерживал его, сгибаясь под тяжестью массивного тела пулеметчика.
– Фу, блин, уродился ты, здоровый, – утомленно выдохнул он.
Артем сбежал вниз, перехватил пулемет Куска, который тот крепко стискивал свободной рукой, и тот благодарно взглянул на него.
– Садимся, – выдохнул Старый. – Что у вас тут?
– Банан в коме, – мрачно процедил Крысолов. – Кусок, как ты?
– Нормально, – просипел пулеметчик, прислонившись спиной к сырой стене подвала, и зашелся в сухом кашле. Артем посмотрел на пулемет, но Кусок потянулся к нему рукой, и он без споров отдал оружие.
Старый подошел к склонившемуся над Бананом Крысолову и тоже стал рядом на колени.
– Зрачки широкие, и вон – странгуляционная борозда какая. Ну-ка. – Он сильно сдавил ногтевую фалангу указательного пальца Банана. Тот слабо дернул пальцем.
– Ну хоть какая реакция есть. Так, один балл – за глаза, он их не открывает, речь – даже не стонет, еще один, слабая реакция на боль – два балла. Итого – четыре балла по шкале Глазго…
– И что? – нетерпеливо спросил Крысолов. – Оклемается он?
Старый поморщился:
– Сейчас речь о том, чтобы он в живых остался. Его быстрее надо на кислород сажать, желательно – на аппарат. Без этого вряд ли он вообще выживет.
– А борозда у него откуда, кстати? И чем она Куска ухватила? Морф – ковбой, метатель лассо?
– Ну разве что за Мельником кто-то из Штатов приплыл. Кусок, как она тебя?
– Не помню я ни хрена, – помотал головой Кусок, – только – резкая боль в горле, в голове – и все, очнулся, лишь когда меня Старый по морде лупить стал. Между прочим, больно.
Артем слушал вполуха все эти разговоры. И вполглаза следил за тем, что там делают Крысолов и Старый над телом Банана. В основном он наблюдал за нижним пролетом лестницы – и все равно едва не пропустил момента, когда из темноты резко выпрыгнул здоровенный морф, приземлившись ступеньки на четыре ниже того места, где сидел Кусок. Судя по камуфляжу, это также был кто-то из команды Самопала – может, даже он сам. Хищно оскалив широкий рот, он потянулся к Куску своими лапами, норовя, по-видимому, сдернуть того вниз. Сам Кусок, наверное, еще толком не пришел в себя, потому что только тупо смотрел на тянущиеся к нему лапы, даже не делая попыток поднять пулемет. Артем опять промазал – в упор, можно считать, промазал! Только то и спасло, что морф на самый край ступенек приземлился, так что неустойчивым был, вот и свалился вниз, когда Артем ему в плечо саданул. А может, и сам спрыгнул, а потом кубарем вниз скатился, увидев, что здесь – не полоса. Короче, в любом случае лох он…
– Спасибо, я что-то совсем туплю, – просипел Кусок. – Ну-ка… – Он перехватил пулемет поудобнее и тоже приготовился стрелять, но теперь внизу было тихо.
– Ну что делать будем, охотнички? – спросил Крысолов, наконец повернувшийся на шум.
Команда молчала. Слышен был только звук дыхания: сопящего – Артема, свистящего – Куска, хрипящего – Банана. – Значит, вот такая у нас ситуевина: его надо срочно в больницу, – кивнул он на Банана. – Старый говорит, что шанс у него есть. Но надо очень быстро, а то кора отлетит (какая кора, подумал Артем, здесь же и деревьев нет). Как пойдем?
– Вперед нельзя, – подал голос Сикока, – эта сволочь нас порвет, тем более с раненым Бананом на руках.
– Так внизу тоже порвут – отозвался Старый, – морф, что снизу прыгнул, – знатный такой. Ядреный…
– Из меня сейчас боец никакой, – мрачно сказал Кусок, – все перед глазами плывет, отдышаться не могу, если что – я вам скорее в спину пальну, нежели в морфа попаду.
– И хорошо, если он там один, – подытожил Крысолов, – а может, и больше их. Если разом прыгнут на развилке – не отобьемся, кого-то да зацепят. А у нас руки будут заняты, как минимум у двоих: стрелять толком не сможем. Вот, блин, попали: и так дерьмо, и так…
Артем решился:
– Я когда стрелял по нему – ну когда он Куска поймал, – так видел, в конце, что зацепило его как-то… – Он замолчал.
– Как зацепило? – недоверчиво спросил Сикока. – Ногу, что ли, повредил?
– Да нет, ноги у него в порядке. Только… – Артем быстро пересказал ту картину, что он увидел на секунду в свете подствольного фонаря.
– Непонятно, – покрутил головой Сикока, – морфа ж ранить нельзя. А тебе не померещилось?
Артем хотел было вспыхнуть, но, вспомнив свои многочисленные косяки за этот день, виновато пожал плечами:
– Не знаю, показалось мне так…
– Если он действительно «раненый» – хрен его знает как, но пусть, – тогда появляется шанс пройти поверху. И кроме всего прочего, задачи по уничтожению морфа с нас никто не снимал, – напомнил Крысолов. – Если мы выйдем с завода, не пристрелив его, у дирекции есть все основания считать контракт невыполненным. Могут и назад уплаченное потребовать. Получится тогда, что и Банана зря уложили, и денег не добыли, и, – он посмотрел на Артема, – деревне его тоже кранты.
– Ты еще и о том подумай, что лечить Банана здесь  денег будет стоить. У них тут явно не бесплатная медицина, – отозвался Старый.
– Ну бесплатная она всегда была чисто условно, – отмахнулся Крысолов, – но вообще ты прав.
– А если занести Банана, а потом вернуться? – спросил Сикока.
– Кого-то взамен мы сейчас тем более не найдем, раз уж сразу не смогли, а теперь, когда мы с ним, – указал он головой на Банана, – выйдем, от нас шарахаться будут как от прокаженных. Оставшуюся работу выполнять будем впятером.
– Считай, вчетвером, командир, – просипел Кусок, – мне что-то хреновее становится. Зомбанусь, наверное. Цепанула она меня, сука.
– Никто тебя не цепанул, – досадливо скривился Старый, – гортань она у тебя помяла. Вот и отекает горло, дышать тяжелее становится. Сейчас дексаметазона введу, станет полегче. – Он достал из походной аптечки ампулу, одноразовый шприц и ловко вкатал содержимое ампулы в руку Куску, Артем даже удивился, как в таких потемках можно в вену попасть.
– Но вообще он прав, Крыс, – негромко сказал Старый. – Его тоже надо в больницу. А то так и до трахеостомы недалеко, и еще учти: за то время, пока мы будем взад-назад болтаться, эта тварь, глядишь, и оклемается. Подожрет печенки где-нибудь и опять будет здоровее прежнего.
– А печенка чем ей, или ему, поможет?
– Да не знаю я, – пожал плечами Старый, – что мы вообще про эту тварь знаем, как и о морфах вообще? «Пламя» что-то делает, копает – так у них же хрен чего выпросишь. Феодалы, блин: за каждую крупицу информации – неси чего-нить в клюве. А потом тебе милостиво сообщат, что у морфа уникальный связочный аппарат. Будто мы сами не видим, как они с крыш сигают…

…Печень и сердце – органы по-своему уникальные. Печень – «биохимическая лаборатория организма». Именно там происходит накопление тех самых трикарбоновых кислот, носящих различные «красивые» и «вкусные» имена – янтарная, яблочная, щавелевая. Сердце же, как никакая другая мышца организма, богата готовой АТФ и недаром это единственная мышца, которая работает все время – днем и ночью, иногда по сто лет и больше, часто с громадной перегрузкой. Знаменитая лампочка пожарного управления в США, тоже сто лет горящая в четверть накала, – нервно курит в сторонке. Сердцу надо очень много энергии, и довольно большую часть производимой организмом АТФ потребляет именно оно. В связи с этим и было когда-то модным назначать больным сердечникам уколы АТФ – дабы поддержать больное сердце энергией извне. При этом авторы, разработавшие в общем-то имевшую рациональное зерно методику, не удосужились подсчитать, сколько же молекул АТФ нужно ввести человеку, чтобы он на заимствованной энергии мог проработать хотя бы день. Когда же подсчитали – и смех, и грех: введенной энергии хватало едва ли на пару десятков сокращений сердца.
(Ну, песня про исследования, то, что там получают и как, – длиннее, чем у самого бородатого акына. Достаточно вспомнить историю о том, как исследовали возможности хирургического лечения ишемической болезни сердца. Хирурги предположили, что если сердце каким-то образом «обработать», то в обработанной зоне сосуды будут расти быстрее и тем самым улучшать кровоснабжение миокарда. И на кардиологических конгрессах на полном серьезе обсуждались вопросы, что лучше: насыпать в сердечную сорочку толченого стекла или кремния? Или рашпилем – да! да! именно этим инструментом! – миокард обработать? Испанская инквизиция сдохла бы от зависти… При этом я не издеваюсь над хирургами – просто тяжелы пути познания в науке…)
Да, так вот: морф мог получить энергию по-разному – тупо пожирая все подряд и одновременно усваивая массу «попутного материала». Материал этот, конечно, не пропадал – строилось тело морфа, развивался тот самый уникальный связочный аппарат, кости, мышцы. В мышцах накапливались митохондрии – клеточные структуры, в которых и происходит синтез молекул АТФ, новое тело получало больше энергии. Вот только морф становился и более массивным, что часто могло и повредить ему, хотя бы просто потому, что в большую цель попасть легче, чем в маленькую. Но можно было, изменив немного свое тело, чтобы оно было более быстрым и ловким, дальше получать энергию «напрямую» – из печени и сердца, через готовую АТФ и почти готовые трикарбоновые кислоты и гликоген – животную глюкозу, которыми богата печень. Только для того, чтобы сообразить, что надо именно это  жрать, – надо было быть умным морфом…

– …Ну что, легче немного? – спросил Старый Куска.
– Да вроде, – с некоторой задержкой ответил тот. Тем не менее он продолжал сипеть, так что Старый с сомнением покачал головой.
– Ладно, раз такой расклад, попробуем пройти наверх, – решительно сказал Крысолов. – Кусок, сам идти сможешь?
– Смогу, – прокашлял тот и с усилием поднялся на ноги.
– Подожди, сядь пока. Надо дверь открыть и внутрь зайти кому-нибудь. Я пойду… Значит, так, я захожу, если  дам сигнал – Старый и Сикока заносят Банана, потом Кусок. Артем – ты прикрываешь. Если сигнала не будет – пробуйте уйти низом. Удачи вам тогда.
– Ясно, командир, – кивнул Старый.
– Ну тогда я пошел. – Крысолов неслышно подошел к верхней двери и одним рывком распахнул ее, одновременно отпрыгнув назад, насколько позволяла узкая лестничная площадка, на которой хватало места только для одного. Все это он проделал, не отводя глаз от прицела.
Так. За дверью здесь никого, – обрисовал он ситуацию. – Дальше – небольшой узкий коридор и еще один поворот направо.
– Ну чисто компьютерная игра, – пробурчал Сикока. – Вроде той, что малой мой резался… – Он еле слышно сглотнул и больше не продолжал.
– Иду внутрь, – спокойно продолжил Крысолов и шагнул вперед. Теперь его не было видно, только голос продолжал сообщать: – Длина коридора – примерно пять метров. Я сейчас в двух метрах от поворота. Стою, фиксирую поворот, заносите.
– Давай! – скомандовал Старый Сикоке, и они, подхватив Банана за лямки на разгрузке, пыхтя, но быстро потащили его наверх.
Кое-как развернувшись на узкой площадке, они все же затащили его внутрь, откуда вскоре раздался голос Старого:
– Давай, Кусок! Артем – отступай следом за ним!
Пулеметчик, опираясь на стену, тяжко побрел по ступенькам. Видно было, что ему тяжело дается каждый шаг, он надсадно сипел и останавливался. Артем хотел было ему помочь, однако тот, заметив его движение, резко помотал головой:
– Нет… Низ… Смотри… – и вновь поковылял наверх.
Следом за ним начал пятиться и Артем, сторожко следя за лестницей внизу. Там мелькнул силуэт – видно, морф решил еще попробовать настичь трусливую добычу. Чтобы отбить у него такой соблазн, Артем грохнул парой выстрелов, и морф опять убрался в тень. Пятясь, Артем зацепился за край ступеньки и едва не полетел вниз, благо Кусок успел выбросить руку и поймать его за рукав. Слава богу, скоро и к двери подошли… Кусок почти ввалился внутрь, следом поспешно стал отступать туда и Артем, которому до жути стало страшно остаться одному на этой лестнице. Как-то резко вспомнился вдруг старый детский сон, который повторялся несколько раз: он идет куда-то с группой одноклассников, на секунду где-то задерживается, а потом, когда пытается догнать их, оказывается, что все уже куда-то ушли, бросив его одного. Он пытается их догнать, понимает, что свернул не туда, но уже поздно, и он только судорожно бежит по пустым коридорам какого-то здания, а кругом никого. Все вокруг какое-то… странное, незнакомое. Как-то ясно, что ЭТО – вообще другой мир, и он начинает плакать… Просыпался Артем всегда от такого сна в холодном поту, и сейчас так НАКАТИЛО – на секунду было полное ощущение, что вот этот сырой коридор, лестница, железная дверь – всего лишь сон, и он проснется сейчас, и никакой Хрени не было, и мамка живая, и не было такого, что она за ним на печку лезла, а батя ее топором… Морф, бесшумно вымахнувший из темноты, быстро оборвал эту глупую надежду, и Артем холодно подумал: «Нет, не сон…»
От этой мысли стало легче сконцентрироваться на том, что надо было делать сейчас, тем более что рядом не было никого, кому надо было доказывать свою годность, а потому у Артема привычно легко получилось взять на прицел голову морфа и всадить туда две пули. Морф осел на ступеньках, Артем перевел дыхание, подумав, что, может, и кончились трупаки внизу, но из темноты высунулась лапа с толстыми когтями и легко утянула серую тушу вниз. Артем завороженно смотрел на это, когда резкий рывок сзади едва не заставил его заорать.
– Так, «царь Леонид», для полноты картины тебе триста бойцов надо, и лестница эта на Фермопилы не похожа.
Артем был настолько рад, что рука, которая втащила его внутрь, была именно рукой Старого, а не такой вот корявой лапой с когтями, что даже не удивился очередной порции непонятных слов из уст лекаря команды. Дверь захлопнулась перед его носом, едва не пришибив.
– По ком хоть стрелял? – спросил Сикока.
– Морфа завалил, – скупо ответил Артем, – только там, внизу, есть еще один.
– Ну значит, и правильно, что верхом пошли, – буркнул Старый, – будем надеяться, тот, что внизу, дверей открывать пока не умеет.
– А что… она  – умеет?
– А кто же еще, – хмыкнул он.
– Так, все зашли – и лады, – оборвал их Крысолов, все так же контролируя узкий коридор. – Давайте дальше двигаться. Я пошел за угол.
– Погоди, я с тобой, – откликнулся Сикока и тоже двинулся к нему. За угол заходить было, пожалуй, опаснее даже, чем в дверь, но, по-видимому, тактика подобных перемещений у бойцов была отработана за многочисленные ходки в старые склады и цеха, так что Артем и не уловил толком, как же они свернули за угол, – вот был Крысолов на этом месте, а вот как-то резко нырнул, то ли кувырком, то ли еще как, – и нет его. А следом и Сикока метнулся. Чисто морфы… Он восторженно высказал эту мысль вслух – и получил подзатыльник от Куска, надсадно сипящего рядом.
– Я т-т-тебе, «морфы», не накаркай…
Старый, не услышав из-за угла стрельбы, видно было, расслабился.
– Давайте сюда, – раздался голос Крыслова, и они поволокли со Старым Банана, а следом за ними потащился и Кусок.
За поворотом был такой же коридор, выкрашенный темно-зеленой краской, и здесь было уже светлее – ясный пень, – вот и еще одна дверь, деревянная, полуоткрыта, а там, за ней, уже свет. Коридор или комната – но ясно, что с окнами: дневной свет, а сколько ж там… Артем глянул на часы… вот, блин, а уже два часа дня! Дверь в следующее помещение открывалась внутрь, так что ее нельзя было резко распахнуть и прямо в рывке броситься на стоящих в коридоре людей. Учитывая это, Крысолов осторожно подкрался к двери и заглянул внутрь.
– Ага, коридор, мы находимся в его торце. А где же… ага, вот ты где, – с удовлетворением произнес он. – А точно: Артем прав – медленный какой-то… ах ты, с-сука, наклонился… точно. Жрет кого-то. Ну пора тебя валить. – Он осторожно открыл дверь. Остальные боеспособные члены группы подтянулись поближе, за исключением Куска, бессильно сползшего по стене. Дышал он уже очень часто, все так же сипло, и Старый с тревогой посматривал на него.
Стоя немного сзади Крысолова, Артем увидел длинный коридор с рядом окон. По другую сторону его тянулся ряд дверей, некоторые из них были открыты. Возле одной такой открытой двери и расположился их  морф… Он сосредоточенно копался мордой в животе лежащего человека. Тем не менее он сразу отреагировал на их появление в коридоре, потому что прекратил свое жуткое занятие и обратил свою уродливую морду, перепачканную кровью, к ним.
– Н-ну, тварь… – тихо процедил сквозь зубы Крысолов, аккуратно прицелился и выстрелил, как в тире. До морфа было метров двадцать, весь он был как на ладони, тут Колбасиха не промахнулась бы, и Артем хорошо видел, как пуля вошла точно в голову морфа, тот даже дернулся. И… остался сидеть как сидел, поводя своей уродливой головой вправо-влево.
– Блин… – озадаченно сказал Крысолов, опустив автомат. – Чего за хрень? Так не бывает …
Будто услышав его слова, морф тяжело поднялся и, уже даже не как шустер, а как медленный зомбак поковылял к открытой двери. Старый тоже выстрелил – и тоже попал. Видно было, как брызги из головы полетели, – и опять морф не завалился. Ему трудно было идти, коленные суставы, больше приспособленные для прыжков, не хотели, как видно, держать большое – метра под два, точно! – тело и подламывались. Но тем не менее он шел! Еще морфу мешала и путалась в ногах какая-то веревка, обмотанная, что ли, вокруг тела – наверное, та самая, которой он придушил Банана и Куска. Уже никто не стрелял, и все только оторопело смотрели, как морф скрылся в распахнутой двери.
– Бегом туда, – отрывисто сказал Крысолов. – Кусок, подержи Банану челюсть.
Тот, сипя, кивнул и присел рядом с телом товарища.
Они подбежали к открытой двери, походя пристрелив начавшего подниматься с пола свежеиспеченного зомби с разорванным животом – по одежде видно, рабочего с завода. На шее у него четко виднелась такая же борозда, как у Банана. Перед дверью с надписью «Приемная» все остановились.
– Кабинет какой-то. Уж не директор ли тут обитал? Так, заходим быстро: я, Старый – налево, Сикока, Артем – направо. Отсюда уже не уйдет…
Он пинком распахнул дверь и резко метнулся влево, остальные так же быстро ввалились в комнату. Это и вправду была приемная кого-то из высшего начальства завода: мебель в ней была, сразу видно, не из дешевых, но это только «предбанник» – в комнате имелась еще одна дверь, с какой-то табличкой, на которой золотом была витиевато выписана фамилия, по-видимому хозяина кабинета. Но на это Артем обратил внимание только краем глаза, потому что прямо перед ними возле стола копошился, переворачивая стулья и сбрасывая на пол компьютеры, телефоны и еще какую-то лабуду, тот самый наводивший ужас на весь поселок морф.
– …Ты был прав – это баба, – сказал Старый Крысолову, и тот кивнул, соглашаясь. Действительно, хотя волосы у морфа, как и у большинства из них, вылезли, было видно, что, несомненно, когда-то это была женщина с высокой грудью. Одежда на ней тоже давно оборвалась и слезла, только каким-то чудом болталась на шее донельзя грязная сумочка.
– Так, а как же нам ее привалить? – несколько растерянно спросил Сикока, глядя на разваленную голову морфини.
– Попробуйте стрелять на уровне пояса – негромко сказал Старый. – Если я прав… – Он не договорил, потому что морфиня, обратив наконец на них внимание, поковыляла к ним. Когда она вылезла из-за стола, стало видно, что с одной стороны у нее свисают клочья разорванной плоти и та самая черно-зеленая веревка.
Не сговариваясь, без сигнала, вся команда открыла огонь. Пули рвали серое тело морфини, но она упорно продолжала двигаться. Не доходя до них нескольких шагов, морфиня внезапно остановилась и повернулась к ним боком. Раздался негромкий хлопок, и из внезапно появившегося отверстия, до того прикрытого складкой кожи вылетело что-то черное, покрытое слизью, и мягко шлепнулось на пол, не долетев до них буквально метра. Огонь из четырех стволов разнес это черное в ошметки за секунду. А заодно – и веревку, тянущуюся за ним. И только после этого наконец морфиня рухнула на пол. Всадив по инерции еще несколько очередей в распростертое тело, они все же остановились. В комнате было тяжело дышать из-за сгоревшего пороха и вони из разорванного пулями тела морфа.
– Завалили-таки, кажись, – нарушил молчание Крысолов. – Сикока, бегом к Куску, помоги ему, и… глянь, как он сам. Так что это за дрянь? А, Старый?
– Беременная она была… – как-то нехотя процедил Старый. – Мне надо было еще раньше это сообразить, когда она Куска схватила.
– Постой, ты чего… Беременная? Кто ж это ее? Шутишь или бредишь?
– Да не после , а до  того, как она обратилась.
– Как… до того? А чего мы таких ни разу не видели тогда?
– Потому что до сих пор таких не было, – отрезал Старый. – До сих пор у беременной могли быть следующие исходы: смерть беременной до родов. Если на ранних сроках – неоформленная кора не даст развиться полноценному зомби, плод просто погибнет, беременная-зомби воспримет такой плод как кусок мяса у себя в животе и сожрет его, рано или поздно разорвав себе живот через влагалище. Если на совсем поздних сроках – последние десять недель, – плод тоже зомбанется, потом так в животе и останется из-за недостатка питания. У зомбачки беременной, даже если она кого и сожрет, все пойдет на построение собственного тела, мертвый плод она воспринимает просто как другого зомби, который у нее почему-то в животе. Если по какой-то причине плод покидал тело матери – ты сам помнишь Первый роддом в Смоленске (Крысолов согласно кивнул), – такие не сильно опасны просто по причине отсутствия зубов. Могло быть и по-другому – смерть плода до родов. Опять же – на какой неделе: до тридцати – все как всегда.
Мертвый плод, с последующими исходами в виде выкидыша или даже там внутриутробной мумификации. Если позже – можно было попытаться спасти мать, пока внутриутробник не осознал еще, что вокруг него – живое мясо и не отрастил себе зубов, сделать операцию кесарева сечения, со всеми необходимыми мерами предосторожности. Вроде где-то так и делали, был случай… Если же затянули, пропустили, из глухой деревни баба и на пятидесятой где-то неделе затянувшейся беременности – мертвый ребенок решал подзакусить: он всегда  начинал с плаценты и того места, где она к матке крепится. Мать, естественно, погибала, зомбачилась, но в любом случае зомби-плод терял неразрывную связь с телом матери. Рано или поздно под действием силы тяжести происходили, так сказать, «роды». Я один раз всего такое видел, еще до нашей встречи, – мерзкое, скажу тебе, зрелище… А такого вот, – он развел руками, – просто не знаю и не слышал о таком. Вот, смотри. – Он показал пальцем на тело морфини. – У нее были близнецы, которые составляли с ней единый организм. Мало того – развивались вместе с ней. Она перестроила свой организм, чтобы они могли вылезать из нее, типа как из сумки кенгуру. Петли пуповины одного из них – вот этого, правого – она использовала как ловчую веревку, она у нее, судя по всему, метров с пять была длиной. Могла петлей захватить, а могла и детеныша выпустить…
– Так вот как она смогла одновременно и переднего, и заднего из Самопаловой команды взять, – задумчиво протянул Крысолов.
Старый кивнул:
– Наверняка, если хорошенько расспросить уцелевшего, окажется, что взяли их в каком-нибудь узком проходе, а рядом дверь была или окно. Она одновременно – может, со вторым близнецом, у которого пуповина была короче, – схавала передних, а заднего скрала петлей пуповины. Может, детеныш ей как-то помогал и координировал действия, может, она даже заранее выпускала его – типа как силок. Самопаловы ребята могли пройти мимо и не сообразить, что это за веревка рядом с ними на полу коридора валяется… Опять же можно только догадываться, но, похоже, все трое составляли единый организм, мыслили разом, отчего и умная такая была.
– Одна голова хорошо, а две лучше?
– А у нее целых три мозга было, прямо Змей Горыныч. И, командир, скажу тебе – нам очень повезло, что Артем своей очередью в подземелье один из этих мозгов, хоть и второстепенных, вышиб, и она сразу поглупела – ненамного, правда, но достаточно для того, чтобы нас к себе подпустить, а тебе – всадить ей пулю в основной мозг. И все равно – она еще и после этого жила! Эх, блин, в «Пламя» бы ее, или в Кронштадт – за такое чудо можно было бы немало попросить.
– Остается вопрос: отчего это с ней случилось? С ней, и больше никто о таком не слышал?
– Может, из-за близнецов? – неуверенно предположил Артем.
– Да нет, – отмахнулся Старый. – Близнецы – вещь не такая уж и редкая, один случай на десять тысяч беременностей вроде. Среди тех десятков тысяч беременных, что погибли в Катастрофу, было полно таких, я уверен… А такого чуда-юда никто не встречал.
– Погоди, а что у нее там на шее болталось? – заинтересованно спросил Крысолов.
– А точно, – вспомнил Старый. – Сумка, что ли? Давай глянем.
– Давай… Только погоди. – Крысолов предостерегающе поднял руку и всадил несколько очередей в бока морфа, стремясь попасть в голову свисающего из правого бокового кармана плода – с крошечными ручками, но страшными зубами-иглами, – окончательно разнес в клочья простреленную башку самой морфини, сменил магазин и высадил его, не жалея, в живот морфа.
– Вот так, – удовлетворенно сказал он, – на всякий случай. Хрен с ним, с Кронштадтом и «Пламенем».
Старый осторожно перешагнул труп морфа и подцепил ножом цепочку сумочки, висевшей на шее морфа. Сумка, по-видимому, была дорогой и качественной, отчего и уцелела за все эти годы скитаний морфа. Помогла и цепочка – ручка из другого материала наверняка давно бы перетерлась. Ну и возможно, чем-то дорога была эта вещь морфу, что-то заставляло даже мертвый мозг помнить и заботиться об этой вещи – вроде и ненужной, только мешающей при поедании добычи, могущей даже демаскировать охотника блеском цепочки, и тем не менее очень важной еще тогда, когда не было этого страшного голода…
Крысолов между тем поднял трубку телефона, невесть каким чудом уцелевшего в этой суматошной стрельбе, и, сверившись с записной книжкой, набрал номер.
– Это я, – скупо представился он. – Мы сделали это, но нам нужна помощь. Машину к… – он глянул в окно, – что у вас за дом типа администрации, перед ним еще чаша такая, фонтан, что ли? Да. К подъезду. Нет, я гарантирую вам – ту гадину мы завалили, можете идти любоваться. На территории завода, может, и есть морф, но обычный. Если что – его можно будет отогнать, да и мы поможем. Я заплачу, но ЕСЛИ вы не приедете через пять минут… вам лучше приехать. Все. – Ханова манера общаться определенно пришлась по душе командиру. – Ладно, пока едут, давай посмотрим, чего там…
Сумка представляла собой в общем-то кокон из грязи, жира (жутковато было думать чьего), еще чего-то, но благодаря этому сохранила целостность содержимого. Старый с усилием разрезал этот грязный комок – было абсолютно бесполезно искать в нем какие-то застежки или замки. Внутри находилось несколько золотых украшений, не очень дорогих, судя по виду, несколько грязных зелено-серых бумажек. Чуть больше – радужных, но таких же грязных и бесполезных. Еще внутри был прозрачный файл, сложенный вчетверо и для пущей надежности заклеенный скотчем. Внутри виднелись какие-то бумаги. Осторожно разрезав полиэтилен ножом, Старый вытряхнул на стол несколько листков. Первой он поднял со стола небольшую фотографию.
– Глянь, так это же этот самый кабинет, – с удивлением сказал Крысолов, рассмотрев ее. Артем тоже посмотрел на потертую фотографию. На ней действительно был этот самый кабинет, вот и дверь та самая, пулями еще не побитая, только табличка другая. А возле стола, опершись на него, стояла, улыбаясь, высокая симпатичная черноволосая женщина с короткой стрижкой, лет двадцати пяти, вряд ли больше.
– Секретарша здешняя, наверное, – тихо проговорил Крысолов.
– Ага, а вот это тоже глянь – интересно. – Старый развернул два листка, скрепленных вместе скобой степлера.
– «Репродуктивный Центр «Радость», – прочитал он на угловом штампе. – «Республика Беларусь, город Минск».
– Охренеть! Это ж больше двух тысяч кэмэ отсюда!
– Угу. Вот она и шла оттуда – домой. Все эти три года.
– Помнишь, года полтора назад, под Софрино, у Штопора двое пропали? – внезапно сказал Крысолов. – Я только сейчас, дундук, вспомнил: он же говорил мне, они нашли одного тогда с шеей переломанной, я еще думал: кого мне тот зомбак сторожевой напоминает?
– Видно, она так и шла – по прямой, как коты, бывает, идут, если их от дома далеко завезти. Зимой спала, а летом опять выбиралась.
– Вот и ответ, – почему она такая , – тихо сказал Старый. – Она, видно, очень хотела детей, а так, как обычно, не получалось. Стандартная история, в общем-то. Обратилась туда – у белорусов цены пониже были. Подсадили ей эмбрионы – они прижились, а потом по какой-то причине один, а может, и оба сразу умерли. По-видимому, подсаженный эмбрион ведет себя по-другому после смерти, и получилось у нас то, что мы видим. А таких, как она, – вот их и правда не так много было.
– Что там еще написано?
– Иванова Марина Петровна, двадцать семь лет, так… вот: поликистоз яичников, невозможность вынашивания… подсадка трех эмбрионов, девятнадцатого марта – один редуцирован…
– ТРЕХ??? – Крысолов резко повернулся к телу морфа.
В коридоре раздался топот, и в дверях появился запыхавшийся Сикока:
– …Старый, там Куску совсем хреново… – Он хотел еще что-то сказать, но не успел – откуда-то из-за спины лежащего неподвижно морфа вывернулся черно-багровый клубок, не больше котенка по размеру. В движениях своих он, правда, напоминал не котенка, а скорее паука – так же быстро шевеля своими руками? ногами? лапками? – он проскочил ту пару метров, которые отделяли его от Сикоки, и вскочил тому на штанину, а оттуда, быстро карабкаясь молниеносно перебрался на рукав. Сикока судорожно попытался стряхнуть тварь, тряся рукой, но та, цепко хватаясь коготками, долезла до кисти, одетой в перчатку с обрезанными пальцами, и впилась зубами в незащищенный большой палец следопыта. Даже если бы Сикока стоял смирно – они бы все равно не смогли стрелять по нему, но он еще и вертелся, как юла, вопя вдобавок во все горло. Тварь с упоением грызла живую плоть, впившись в нее, как клещ. Артем растерянно смотрел на жуткое зрелище, не зная, чем помочь. Было ясно, что любой, кто попробует помочь Сикоке, сам рискует подвергнуться нападению третьего эмбриона. И тут Артем увидел, как может стрелять Крысолов…
…Он потом уже узнал, что только так и можно выстрелить в подобной ситуации, – когда без толку выцеливать мельтешащую мишень, которая к тому же каждую секунду прикрывается живым человеком. В такой ситуации действует скорее инстинкт, или рефлекс, когда пистолет, рука его держащая, взгляд стрелка и даже пуля, вылетающая из ствола, составляют одно целое, сработав этим целым в долю секунды, – как, поскользнувшись, в такую же долю секунды мы принимаем нелепо-вычурную, но удерживающую тело в равновесии позу, – все это он узнал уже потом…
…А пока по ушам больно ударил выстрел, шлепнулось на пол тельце эмбриона-морфа, Крысолов застыл со своим «глоком» в руке, а Сикока, так же резко остановившись, с недоумением воззрился на свою руку, где уже не было, правда, твари, но не было и большого пальца.
– Держи его, Артем! – Старый моментально подскочил к побледневшему Сикоке и ловкой подсечкой свалил его на пол.
Артем и Крысолов навалились на Сикоку. Тот, не понимая, дернулся и вдруг сообразил и, заскрипев зубами, сам вытянул руку.
– Давай, Старый, быстрее только, – простонал он сквозь зубы.
В руке у Старого неизвестно откуда оказался резиновый жгут, который тот ловко затянул на плече у Сикоки, перед этим для чего-то растянув его. Одним взмахом ножа он разрезал рукав его куртки. Артем ожидал, что вот сейчас он рубанет по суставу, как, бывало, сам Артем кабана разбирал, но Старый, зажав в кулаке нож, быстрым круговым движением опоясал руку Сикоки разрезом, так что тот зарычал под ними и засучил ногами. Брызнула кровь, правда, немного. Артем боролся с тошнотой, подкатывающей к горлу, но все равно упорно прижимал бьющееся тело Сикоки к полу. Хорошо еще, тот был мелкого размера, а то Куска они и втроем хрен удержали бы. Старый тем временем откуда-то извлек какую-то странную ребристую проволоку, ловко обкрутил ее вокруг обнажившейся плечевой кости Сикоки, ухватился за оба конца проволоки и сделал несколько быстрых движений руками, поочередно тяня за концы. И как-то внезапно рука Сикоки оказалась отделенной от тела, влажно шлепнув об пол, а сам Сикока обмяк и затих.
– Сознание потерял, ну может, и к лучшему, – процедил Старый сквозь зубы, поднимаясь с колен. – Крыс, перевяжи его, хоть по-быструхе, я к Куску. Пошли, Артем. Сегодня ты – мой ассистент.
Они выбежали из приемной и, топоча ботинками, понеслись в конец коридора. Если бы Артем не знал того, что приключилось с Куском, подумал бы, что тот напился, потому что Кусок качался в точности как покойный Сашка. Вот только Сашка никогда так страшно не сипел. Чем-то дыхание Куска напоминало визг голодного поросенка, когда Артем забывал ему вовремя осота подбросить: вот точно так же на одной ноте тянулся из груди тонкий сип… Видно было, что Кусок вот-вот потеряет сознание, но из последних сил он все же держал углы нижней челюсти Банана. Здоровяк посмотрел на них мутным взглядом, и все, что он, по-видимому, понял, – что помощь пришла. Внезапно голова его откинулась, и все его большое тело страшно забилось в судорогах, молотя ногами в тяжелых ботинках по пестрому линолеуму.
– Голову, голову держи, чтобы не колотился головой! – крикнул Артему Старый, копаясь тем временем в своем рюкзачке. Артем крепко вцепился в голову пулеметчика, силясь уберечь ее от ударов об пол. Помогло ему то, что в деревне был, еще до Хрени, малахольный паренек, которого вот так же вот иногда схватывали приступы судорог. Эпилепсия у него была – точно, вспомнил Артем мудреное название болезни. Но там судороги немного отличались: парень тот, Мишка, внезапно вскрикивал, потом синел, переставал дышать, потом начинал дергаться, точно как и Кусок, но довольно быстро судороги эти становились реже и реже, Мишка начинал просто глубоко дышать, потом и вовсе приходил в себя, а отлежавшись, опять принимался с ними играть, хоть, по правде говоря, видя то, что с Мишкой происходит, с ним не очень-то и играть кто-то хотел… Может, оттого они и уехали тогда из деревни. У Куска же судороги не только не прекращались, а даже, казалось, и силу набирали – удерживать бьющееся большое тело становилось все труднее. Шея у Куска, и без того опухшая, раздулась, набухшие вены напоминали извитые веревки. Слава богу, Старый закончил рыться в своих вещах и тоже навалился Куску на грудь, так что стало немного полегче.
– Фиксируй его, ну держи, чтобы не дергался. – Старый отдавил предплечьем левой руки подбородок Куска кверху, держа в правой все тот же нож, которым он так лихо обрезал мясо с кости у Сикоки. Единственное – в этот раз он держал нож за лезвие, так, что между указательным и большим пальцем руки торчал лишь маленький, не больше сантиметра длиной, кончик острия. Пальцами левой руки он нащупал на горле у Куска какой-то ориентир, а затем точно и ловко ткнул в нужную точку этим острием. Выдернув из неглубокой ранки нож, он запрокинул голову пулеметчика кверху, так что края отверстия разошлись. Опять же – и откуда он все это достает, волшебник Старый, что ли? – из какого-то пакета он достал кривую трубочку. Да не простую, а с налепленными на ней причиндалами, и осторожно ввел ее в рану на горле Куска. Кусок зашелся в судорожном кашле, шумно несколько раз выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть трубку из горла, дернулся еще несколько раз, но потом задышал ровнее, а еще через несколько секунд открыл глаза и попытался сосредоточить расфокусированный взгляд.
– Лежи, не пытайся говорить, все равно не сможешь, – строго сказал Старый, – давай держи у Банана челюсть – вот так, – он показал Артему, как надо держать челюсть, – я тут теперь сам справлюсь.
Пока Артем неуклюже сжимал углы челюстей Банана, на всякий случай держа пальцы подальше от его зубов, сам он достал шприц, вроде пустой даже, и точно – шприцом вдул воздух куда-то в тоненькую трубочку, прикрепленную к большой трубке. Кусок вновь закашлялся, но видно было, что дышать ему стало еще лучше. Он попытался что-то сказать, но у него получалось только шевелить губами. В глазах у Куска отчетливо проявилась паника, он задергался и быстрее зашевелил губами.
– Да молчи ты, – досадливо пробормотал Старый, – силы береги. Научимся мы тебя понимать, не сразу только. А я и так знаю, что ты хочешь мне сказать: что со мной и чего я говорить не могу. Отвечаю: ты не мог дышать. И я тебе вставил в горло трахеостомическую трубку. Не суть, впрочем, как она называется, главное – что ты дышать можешь. А вот говорить – нет, потому что трубка стоит ниже голосовых связок и поток воздуха идет теперь мимо них. Лежи тихо – все будет хорошо.
Кусок вновь зашевелил губами, старательно пытаясь двигать ими так, чтобы можно было прочитать по губам, что он хочет сказать. Старый присмотрелся и кивнул:
– Морфа завалили, все нормально. Очень интересный экземпляр… ну я потом тебе расскажу. Что еще? Банан? Живой… Ребята? Ну… тоже… – сказал он с легкой запинкой, по-видимому, не желая излишне волновать пулеметчика. Кусок устало кивнул и закрыл глаза, еле слышно сопя через трубку в горле.
Ладно, давай посмотрим, что там у Банана, – вполголоса сказал Старый и склонился над ним. – Ой, блин, хреново, – бормотнул он сам себе под нос. – Ой, как бы не декортикат…
– Чего? – испуганно спросил Артем. – Он что, зомбанется сейчас?
– Нет, пока вроде нет, – устало помотал головой Старый. – Но только – пока : если мы в ближайшее время его на аппарат не посадим, у него кора погибнет.
– Какая кора? Какой аппарат? – с отчаянием спросил Артем. – Ну не понимаю я…
– Кора головного мозга. Его отдел, отвечающий за высшую нервную деятельность. То, короче, что нас человеком делает. И заодно – спусковой крючок для зомбирования. Может так получиться, что Банан зомбанется, но не до конца…
– Это как?
– В начале Хрени был случай один, в Питере – там тоже вот так, у одного живого кора погибла, точнее, ее специально погубили, была там сволочь одна… Ладно, это не так важно. Короче, в результате такого эксперимента, так сказать, получился очень интересный зомбак, Мутабор вроде его звали.
– У зомбака имя было? – удивленно спросил Артем.
– У этого – было, – кивнул Старый. – Он и говорить мог.
Артем с недоверием смотрел на Старого пытаясь понять, не шутит ли тот. Но решив, что время для подколок не совсем подходящее, счел за нужное ему поверить.
– И что, Банан может стать как этот, Мутабор?
– Не знаю, – зло ответил Старый, – и проверять не хочу! Может, и будет, а может, просто зомбанется. Он сейчас вроде бомбы с часовым механизмом – не знаешь, когда рванет. Его надо подключать к аппарату искусственной вентиляции легких.
– Эй, Артем, Старый, как там у вас дела? – донесся встревоженный голос Крысолова с того конца коридора.
– Пока терпимо, – отозвался Старый. – Сикока как?
– Я ему промедола вколол, два куба, не много?
– Нормально. Может, и мало будет.
– Ну вроде притих… Дремлет даже вроде.
– Ты за ним все равно следи, а то будет, как во Пскове…
– Да ладно, обойдется, наверное… О! Слышу – машина подъехала. Я сейчас, шумну им… – Через пару секунд оттуда послышался звон разбитого стекла и неразборчивый рык Крысолова.
– Сейчас явятся, – с удовлетворением сказал Старый, – а то Крыс их сам придушит, безо всякой пуповины.
– А что во Пскове было? – спросил Артем, пока спасательная команда поднималась к ним наверх.
– Ну мы ж тебе говорили, что если конечность вовремя оттяпать – можно и спастись после укуса зомбака. Собственно, чего и Сикоке руку отпилили… – вздохнул Старый. – Это давно уже известно стало, еще с первых дней. Вот только никогда не знаешь – успел ты или нет. Вот и во Пскове – вроде быстро руку одному бойцу отрубили, а он все равно обратился спустя несколько часов и перекусал пол-отделения.
– А чего ты не рубил ему руку, а проволокой этой пилил? – с некоторым любопытством спросил Артем. – Топором бы рубануть, быстрее же было бы?
– Ну это как сказать, – усмехнулся Старый. – Ты попробуй без сноровки кусок мяса с костью разрубить. Рубил ведь?
Артем вспомнил, как он в первый раз разделывал кабана, и, догадавшись, кивнул:
– А-а, ты о том, что кость покрошишь?
– Именно. Это только в книжках лихо головы с плеч сносят да руки отрубают. Если ты не учился специально шашкой какой-нибудь или мечом махать, не перерубил кучу лозы – а она, кстати, в руку толщиной бралась, для правильной постановки удара, – хрен у тебя получится с одного удара руку в плече перерубить начисто. Да еще если человек, которому ты руку рубишь, живой и дергается. Ну палач – ясное дело, так у него и топор был по спецзаказу – тяжелый и с широким лезвием, да на плахе – оно не в пример ловчее получается. Так такой топор с собой на операции не поносишь. А туристическим топориком руку за один взмах не отрубишь, нет. Осколков только кости понаделаешь, потом у тебя рука заживать очень долго будет. Даже если с одного взмаха руку отвалишь, все равно в месте отруба трещины будут.
– Но все равно ведь быстрее, чем вы ножом? – упорствовал Артем.
– Ну тут такой момент еще – главное ведь, что по нервам и сосудам не дать вирусу распространиться по телу. А я когда ножом руку по кругу обрезал – все их и пересек. А пилой Джильи аккуратнее получается, как ни крути.
– Это проволока эта так называется? – догадался Артем.
– Ага. Пила Джильи. Ну или Джигли – я так сам и не разобрался толком, как ее правильно все же называть. Кости, ты сам видел, пилит здорово. А вот дрова в лесу – не очень… Ну идут вроде.
Откуда-то с того конца коридора послышался шум, оттуда выскочил человек с автоматом, приложенным к плечу, и нацелился на них.
– Эй, не стреляй! – поспешно крикнул Старый. – Нас здесь четверо, все живые. Отзовись! – толкнул он Артема.
– Я живой! – торопливо отозвался он.
– А еще двое? – к вошедшему в коридор спасателю присоединилось еще трое.
– Один без сознания, отозваться не может, – крикнул Старый. – Я доктор, я за него ручаюсь. Еще один говорить не может – травма горла.
– Доктор? Ну ладно… а еще двое где?
– В кабинете директора, или кто там у вас… тоже живые, но один ранен.
– Это как ранен – покусан, что ли? – подозрительно спросил один из спасателей. – Так мы туда не пойдем, стреляй на месте.
– Эй, там, в коридоре, – послышался спокойно-злой голос Крысолова. – Я сейчас точно выстрелю – в твою башку тупую, чтобы ты даже зомбаком по земле ходить не мог. А ну давай один ко мне, остальные в конец коридора – и шустером!
Немного посовещавшись в коридоре, бригада спасателей все же, отважившись, пошла к ним. Один свернул в кабинет директора, трое других подошли к ним и опять остановились шагах в трех от Артема и Старого, выставив стволы.
Только убедившись, что лежащий на полу Банан и впрямь дышит и не спешит вцепиться в Артемовы пальцы, спасатели подошли к ним, недовольно бурча что-то под нос.
– Воздуховод есть, доктор, – обратился один из бригады спасателей, молодой сравнительно парень, лет на пять старше всего Артема, к Старому, увидев, как Артем держит челюсть Банана.
– Давай, – обрадованно сказал тот.
Парень достал какую-то хитро выгнутую загогулину, подал ее Старому, и тот немедленно воткнул ее в рот Банану.
– Можешь челюсть отпустить, – сказал он Артему. Артем отпустил углы челюсти – и сам удивился, насколько онемели у него руки: вроде, кажется, и небольшая сила нужна, чтобы челюсть эту держать, а пальцы еле разогнулись. А Банан и вправду дышать сам стал – без этого надсадного хрипа. Носилки у спасателей были удобные – как раз для того, чтобы тяжелого больного по узким коридорам и лестницам носить, – плотное брезентовое полотнище с удобными ручками. На них и сгрузили Банана. По команде Старого трое спасателей и Артем, крепко схватившись за ручки носилок, подняли их и понесли по коридору. Дойдя до кабинета директора или управителя, кто их тут знает, они остановились – Крысолов и четвертый спасатель вынесли Сикоку, с лицом, по цвету мало чем отличающимся от бинта, которым была замотана культя его руки. Тем не менее увидев, как Старый пыхтит под тяжестью тела Куска, который хоть и передвигался сам, но явно на дрожащих ногах, спасатель, скрипнув зубами, сказал Крысолову:
– Пусть он лучше, – кивнул он на спасателя, – Старому поможет… Давай их здесь подождем.
Спасатели удивленно смотрели на порванное пулями тело морфини и негромко переговаривались, не рискуя подходить близко даже к упокоенному монстру.
– У вас там есть еще кто-нибудь? Для страховки? – спросил Крысолов.
Отозвался лысый дядька с вислыми усами:
– Один на лестнице, второй внизу, у двери. И шофер еще.
– Ну хоть где-то нормально стали, – пробурчал командир и, решившись, приказал: – Выносите Банана, выводите Куска, потом двое ко мне.
– Дай повязку гляну, – отозвался Старый. Осмотрев ее, он удовлетворенно кивнул: – Нормально, доедет до больнички. Есть тут у вас доктор толковый? – обратился он к молодому парню. – Ты, я вижу, из фельдшеров, так?
– Есть, даже несколько! – с некоторой гордостью заявил тот. – Даже реаниматолог, из тех !
– Ого, кучеряво живете, – удивленно крутнул головой Старый. – По нынешним меркам, редкая птица. Я думал, они все, кто выжил, в большие города подались, где подороже себя продать можно. А у вас тут – чистый бессребреник.
– Да нет, он у нас год всего где-то. Раньше и вправду был в каком-то крупном анклаве, а потом вышло там у него что-то, он сам не рассказывает, но сами увидите, что очень несладкое он там хлебнул. А откуда вы узнали, что я фельдшер?
– По тому, как ты воздуховод подал: глянул на рот пациента – и автоматически в руке развернул, чтобы изгибом кверху в рот его толкать. Тогда  еще работал?
– Ну сколько той работы, – несколько смущенно произнес парень. – Неполный год после училища.
– Ну все равно…
– Эй, лепилы, потом все обсудите: кто на фельдшера учился, чем от триппера лечился, – бесцеремонно вмешался Крысолов. – Давайте вниз, а потом к нам.
На улицу они вышли без проблем. Мужик внизу предусмотрительно распахнул дверь, заблокировав ее, чтобы та не закрылась, а невдалеке от двери негромко урчал грузовик с высоким кузовом, заделанным с боков и сверху не слишком частой решеткой, достаточной, впрочем, для того чтобы через дыры не пролезло бы внутрь ничего крупнее разве что кота. Высокий задний борт был опущен и подперт, образовав некоторое подобие трапа, по которому они и внесли Банана, а затем следом затащился и Кусок с сопровождающими.
Артем и молодой фельдшер взбежали наверх и помогли вынести Сикоку. По пути парень выяснил у Крысолова, что с ними произошло, – для отчета, как сказал он. Крысолов на этот раз взял на себя роль арьергардного дозора. Едва они вышли на улицу, как по еле-еле начавшим нормально слышать ушам Артема вновь ударил грохот выстрелов. Ну благо впереди стрелков хватало, да и Крысолов среагировал, выдвинувшись сбоку от них, так что он и не запаниковал. Взобравшись в кузов грузовика, он глянул на Старого, стоящего у борта с автоматом, прижатым к плечу. Кусок, привалившись к другому борту, пытался контролировать другую сторону.
– Они все же непуганые раздолбаи, Крыс, – негромко пожаловался он командиру. – Завалили морфа – наверное, того, последнего, что Артем видел, – и на радостях понеслись его смотреть. Все! Был бы у них фотоаппарат – точно, начали бы фоткаться, поставив ногу и подбоченясь… Я удивляюсь, как их морфиня всех не потаскала.
– Ладно, мы работу сделали, нам теперь по барабану, – устало проговорил Крысолов. – Ребят надо быстрее на койку. Эй, там! – свирепо рявкнул он. – Быстро в машину! Там еще ТРИ морфа! – Спасатели порскнули к грузовику, как испуганные воробьи.
– А чего им, – пожал плечами Крысолов, – их и так все охраняют. На вылазки ходить им не надо – караваны все привозят, сами себя сторожат… Они, наверное, разве что в первый год морфов приличных и видели, если и сталкивались потом с кем, так, может, только с шустерами.
– Ага, – отозвался фельдшер, осторожно помогая уложить Сикоку, – точно. В первую осень, когда Уборка была, так еще постреляли, да и то, если бы не вояки, потерь было бы в разы больше. А потом обленели, только и знают, что у поселка мзду отлущивать – мы, типа, охранники, вас оберегаем. А как случись что реальное  – так и обгадились, не хуже дизентерийных. В больнице с мертвяками куда больше сталкиваются, да и мы, на выездах-выходах. Меня, кстати, Иван зовут, – отрекомендовался он, подкалываясь тем временем в целую руку Сикоки.
– Крысолов…
– Старый…
– Артем… – представились они по очереди. Артем впервые, пожалуй, задумался: а чего это в их команде клички, а не имена? В деревне тоже клички были, но больше как-то или по профессии – как тот же Кузнец или от фамилии – как Колбасиха. Но и по именам люди друг друга звали, и это нормально воспринималось. А вот в команде, наоборот, нормальнее было обращение скорее по кличке. Артем вдруг понял, что не знает даже, как зовут его новых товарищей. Интересно, а у него кличка будет?
Тем временем не слишком уверенно озирающиеся по сторонам спасатели погрузились-таки в машину, и они поехали – сначала по территории завода, затем вырулили за ворота. Во, блин! А он-то думал, что никто не придет! За воротами стояло порядочно народу, и все с любопытством смотрели на то, как они выруливают на центральную улицу. Обернувшись, Артем заметил, как довольно большая группа людей с оружием двинулась на территорию завода. Старый и Крысолов тоже заметили это, и последний, хмыкнув, произнес:
– Ну, может, «сторожевика» какого и подстрелят, мало ли… Контракт был на уничтожение морфа – его мы выполнили.
– Я думаю, они скорее торопятся кабинет начальства убрать, чтобы не воняло, – отозвался Старый.
А кстати, выглядел он как-то хреново – был бледный, пару раз потер грудь ладонью, так что Артем на всякий случай украдкой осмотрел открытые части тела Старого, нет ли там какого малозаметного укуса. Нет вроде… а все равно – нездоров Старый, ясен перец. Крысолов тоже заметил это и, наклонившись, с тревогой спросил:
– Сережа, что с тобой?
– Да, понимаешь, сердце что-то, – с вымученной улыбкой ответил тот, достал маленькую красную горошину и положил под язык, еще через пару минут – другую.
– Ну что, отпускает? – с надеждой спросил Крысолов.
– Да вроде. Нитроглицерин хреновый, – пожаловался Старый. – Нового никто не делает. А у этого срок годности полгода назад истек… Ага, мы уже приехали.
Автомобиль остановился во внутреннем дворе трехэтажного здания, расположенного буквой «П». Спасатели, с тревогой посматривавшие на их раненую и больную команду и тихо переговаривающиеся между собой, едва машина остановилась, попытались по-быстрому слинять, типа: «…Ну мы вас спасли, довезли – дальше вы сами…» – и только свирепый рык Крысолова заставил их с неохотой взяться за носилки, на которых лежал Банан. Иван, правда, поползновений смыться не выказывал. Старый спустился сам – оклемался, наверное. Лежащий Сикока попробовал приподняться, но его так резко повело в сторону, что, если бы не поддержал Артем, он точно долбанулся бы головой о решетку кузова.
– Блин, голова кругом пошла, – пожаловался щуплый следопыт. – Пока лежал – ничего вроде было.
– Ты что! – рявкнул на него окрепшим голосом Старый. – Тебе пока лежать и лежать! И ты – куда собрался? – Это он уже Куску, тоже попытавшемуся было встать, но после ора смирно улегшемуся на пол.
– Ого! Мне послышалось или это и вправду ты, Сергей? – раздался голос от дверей приемного покоя. Артем оглянулся на голос и увидел фигуру в синем халате, стоящую в тени. Человек, обратившийся к Старому, сильно хромая, вышел на свет, под лучи послеполуденного солнца, и Артем увидел, что по нему Песец прошелся всеми своими клыками.
Левая половина его лица когда-то побывала в сильном огне, зажила потом плохо, так что багровые рубцы жгутами стянули угол рта набок, а глаз, почти спрятавшийся в складках кожи, мутно, совсем по-мертвецки, смотрел на их компанию. Из-за чего хромал человек, тоже стало ясно, когда он подошел поближе: правая нога совсем не гнулась в колене, а на правой же руке, цепко сжимающей трость, не хватало двух пальцев. Тем не менее правый глаз блестел живо и с любопытством наблюдал за их командой. И удивительно – он был без бороды!.. Ну у Артема или Васьки покойного та, ясно, не растет пока. Так, пух. А у всех остальных мужиков, что Артему встречались, включая и команду, кроме разве Сереги-торгаша, – у всех бороды. Так Сереге положено – у них, у торгашей, все скобленые. Может, и он торгует немного?
– А вы кто будете… – начал Старый и вдруг дрогнувшим голосом произнес: – Димка, ты, что ли? А мне говорили…
– Нет, живой я, потом расскажу, – покачал головой вышедший к ним человек.
К нему подскочил Иван и затараторил:
– Двое раненых, у одного – ампутация после укуса, кровопотеря – до литра ориентировочно. Второй – трахеостома. После асфиксии, но в сознании. Третий – кома, тоже после асфиксии.
– Ее Марина звали, а не Асфиксия, – буркнул Артем.
Обожженный удивленно глянул на него, хмыкнул, Иван же вообще загоготал, дурак. А чего? Старый вон тоже лыбу давит.
– Ее Марина звали, – упрямо повторил Артем, краснея.
– Ладно, как кого звали – разберемся, – проговорил искалеченный человек. – Я тебе сколько раз говорил, – повернулся он к Ивану, – первого докладывай самого тяжелого! Учишь вас, учишь… Где эта кома?
Он прохромал к носилкам, на которых лежал Банан, и присел возле них, неловко отставив негнущуюся ногу в сторону. Оттянув большими пальцами веки Банана вверх, он вгляделся в его глаза.
– Интубировать надо, – пробормотал. – Подержать на «Рошке». Эй, давай набор! – повернулся он к двери, откуда медсестра в привычно белом халате вынесла оранжевый чемодан с прозрачной крышкой. Из кармана своего синего халата он достал кожаные перчатки, почти такие же, как и у них, только обтянутые тонкой кольчужной сеткой, и натянул их на руки. Артем отметил, что перчатки шились явно спецом на руки этого (кто он? доктор, что ли?)… потому что на правой перчатке было только три пальца. Расстегнув застежки-липучки, он открыл крышку и достал оттуда две железяки. Ловко соединив их вместе, получил странный металлический инструмент, больше всего походящий на миниатюрную кирку, который взял в левую руку. Тремя пальцами правой он сжал прозрачную изогнутую трубку, очень похожую на ту, что Старый запихнул Куску в шею, только длиннее.
Держи голову на стволе, – властным тоном приказал врач Крысолову. Сам же вытащил изо рта Банана воздуховод и осторожно ввел в его рот острие этой «кирки». Банан дернулся и закашлялся.
Ага, глоточный рефлекс сохранен, – глубокомысленно пробормотал «синехалатник» себе под нос.
Старый, видно, понял, потому что кивнул. Крысолов, сжав челюсти до желваков на скулах, нацелил ствол пистолета в висок Банана. «Синехалатник» же нацелился на что-то в глубине рта их товарища, подождал чего-то, будто ловил момент, – а затем ткнул трубкой в глубину горла.
Тело Банана выгнулось и обмякло. Быстро стащив зубами перчатку с левой руки, «синехалатник» приложил три пальца – указательный, средний и безымянный – к артерии на шее Банана, не забывая подстраховываться правой – отворачивая голову пострадавшего в сторону.
– Живой… – процедил он сквозь зубы, и Крысолов, видно было, немного расслабился. Все из того же чемодана искалеченный доктор достал овальный мешок, присоединил его к трубке и начал ритмично сжимать его – в такт его движениям грудная клетка Банана вздымалась и опадала.
Подыши-ка, Ваня, за него. А мы остальных посмотрим, – скомандовал он фельдшеру, тот согласно кивнул и перехватил мешок. Старый же со своим, надо полагать, знакомцем подошли тем временем к Сикоке.
– Чем резал?
– Джильи.
– Ну надо же, в кои-то веки приличная ампутация! – восхитился доктор в синем халате. – А то в прошлом месяце привезли одного – махали топором, из плеча фарш с обломками кости сделали. Ну и получили редкостный для нынешнего времени случай – остеомиелит. Время не упустил? – деловито осведомился он.
– Меньше минуты прошло, – пожал плечами Старый.
– Ну тогда, надо полагать, успел. Только все равно лежать ему с фиксацией: сам знаешь, всякое может быть. Несите его в реанимацию, в изолятор. Варе скажите, пусть пока готовят к операции, наливают… вот это… и это… – Он быстро написал что-то на листке бумаги и отдал его одному из двух крепких санитаров, тоже вышедших из дверей больницы. Те, синхронно кивнув, привычным жестом поправили кобуры, висящие на поясах, и взялись за лямки носилок.
– Ты! – Палец затянутой в перчатку руки нацелился на Артема. – Сопровождай их. Бутылку понесешь, если что случится по дороге – поможешь упокоить. Прозеваешь – сам упокою, не впервой.
Артем в это поверил сразу и послушно взял бутылку с прозрачным раствором, передвинув свой укорот удобнее на плече, чтобы иметь возможность мгновенно открыть огонь. Сикока, с несколько затравленным выражением на лице, только смотрел на все это и ничего не говорил. Артем мысленно представил себя на его месте и передернул плечами: ближайшие пару суток Сикоке не позавидуешь – ждать каждую минуту, не зомбанешься ли ты, да еще под пристальными взглядами таких вот мордоворотов, – б-р-р. Да и потом еще, без руки жить – вот как, например? Уходя, он слышал, как «синехалатник» спрашивал у Крысолова, как они намерены платить. Нет, точно торгаш. Санитары тем временем свернули в крыло коридора с вывеской «Реанимация», донесли носилки до двери, обитой железом, с небольшим зарешеченным окном и надписью «Изолятор». Дверь открывалась внутрь комнаты, и передний санитар отработанным приемом ловко нажал на ручку локтем, а затем отворил ее пинком ноги.
Внутри палаты было две кровати, привинченные к полу, несколько шкафов с бутылками типа той, что Сикоке капалась в вену, и еще какими-то лекарствами. В углу стояли какие-то хитрые приборы под пластиковыми чехлами. На одной кровати лежала старушка, привязанная прочными длинными лентами к специально приваренным к боковинам кровати скобам, вторая была пустой. Еще в палате был стол, за которым сидела девчонка чуть постарше Артема и читала какую-то толстенную книгу. Наверное, та самая Варька, о которой доктор в синем халате говорил. Артем увидел только название: «Патологическая физиология», – когда девчонка, подняв голову на звук отворившейся двери, шлепнула книгу на стол, нахмурила брови и положила руку на лежавший рядом с ней ПМ. Впрочем, увидав их, она сразу расслабилась и улыбнулась вошедшим:
– Привет, чего у вас? – дружелюбно спросила она.
– Дмитрий Васильевич сказал, нести сюда, готовить к операции.
– А, ну грузите тогда… Ты с ним? – спросила она Артема.
– Ага, мы из одной команды, – с гордостью сказал Артем.
– Так это вы завод зачищали?
– Вообще-то мы… – насколько мог скромно сказал Артем.
– Да?! Ну и как там, отстрелили ту сволочь?
– Да, упокоили. И ее, и остальных. Наверное, всех, что были.
– Ну вы молодцы. А мы все перепугались уже страшно.
– А она, кстати, здешняя…
– Что?
Артем хотел было уже рассказать о том, что они увидели в сумке морфини, но почему-то не решился. Вдруг ему пришло в голову, что эта морфиня, страшная и свирепая и действительно тварь, все-таки при жизни тоже была симпатичной женщиной, такой же, как и эта вот девчонка, и детей, видать, очень хотела. Ясно, убить ее надо было, и детенышей этих – не поворачивался язык назвать те существа  человеческим словом «дети», – но точно так же не хотелось и хвастаться этим. Еще Артему пришло в голову, что у женщины той здесь вполне могли остаться родственники, и неизвестно, как еще могут отнестись люди в таком маленьком поселке к тому, что их  отцов, братьев, мужей сожрала сестра вот этой . Ну его, застрелили и застрелили. Работу выполнили. Он подумал еще, что «чистильщик» – это в кино только звучит круто, а вот ему, Артему, уже ясно, что чистить трактор и зачищать завод – работа одного порядка. Разве что когда трактор чистишь – грязи меньше. Одно только и успокаивает, что и эту работу делать кому-то надо. Девчонка ждала ответа, он замялся и путано сказал:
– Ну… это… Тут она была… Вот.
Варька продолжала с любопытством смотреть на него, но он замолчал, и та, несколько разочарованно вздохнув, потеряла к нему интерес, видать, решив, что он очередной деревенский валенок. Собственно, а чего там – валенок и есть. О чем вот с ней говорить – она вон какие книги читает, сама, небось, на доктора учится. А он только стрелять и умеет, да и то – вон как мазал сегодня. Ну по сельскому хозяйству кое-что, так это же разве интересно? Нет, точно, если все с деревней выгорит, надо в город подаваться.
Артемовы размышления прервал Иван, заглянувший в комнату:
– О, ты здесь, пойдем. Васильевич сказал, чтобы я тебя в его кабинет проводил. Ваши все здоровые уже там… Привет, Варюха, – весело поздоровался он с девушкой. – Чего тебя Васильевич опять в изолятор запер?
– Говорит, что надо подежурить. Бабушка… – Она быстро оглянулась на бабульку, дремавшую на кровати, и перешла на еле слышный шепот: – Бабушка, он говорит, запросто обернуться может, так, говорит, практику мне надо приобретать, как обращаться с такими. Ну… и вообще…
– А чего с ней?
– Собака куснула. Бродячая, – многозначительно добавила она. Артем с Иваном понимающе кивнули – одинокие бродячие собаки были о-очень большой редкостью в этом мире: живые – они быстро сбивались в стаи, понимая, что так уцелеть гораздо проще. Если одинокая – значит, либо с цепи не так давно сорвалась и пока еще к стае не прибилась, либо… Артем посмотрел на бабушку уже с профессиональным интересом, а потом на пистолет, лежавший рядом с девчонкой. Это, значит, она и Сикоку, если что. Нет, сложная все же профессия – врач.
Пока они с Иваном поднимались на второй этаж больницы, он спросил его:
– А чего, ей обязательно дежурить? Что, мужиков-санитаров мало?
– А, это у Васильича пунктик такой: он считает, что настоящий доктор должен все сам уметь – хоть капельницу поставить, хоть упокоить. Он говорит, что, по его мнению, раньше в институтах лягух резали не столько для того, чтобы физиологические какие-то опыты подтвердить, сколько для того, чтобы, ну живодерскость некую приобрести. А без нее, говорит, в медицине никуда – иногда, говорит, больно людям делать надо, причем хорошим, а не злодеям каким-нибудь. Правильно, я считаю, учит.
Они зашли в кабинет на втором этаже с надписью «Ординаторская» на двери. Артем решил, что большая комната когда-то, наверное, предназначалась для нескольких человек, а сейчас вон один этот Васильич хозяйничает.
Крысолов и Старый сидели в кожаных креслах возле стола. Перед ними стояла большая непочатая бутылка с коричневой жидкостью и непонятной надписью на этикетке, несколько узких рюмок. Самого хозяина в кабинете не было.
– Он сейчас придет, только Банана на аппарат ИВЛ посадит, – «просветил» Артема Старый. Артем кивнул, в голове его возникла картина, как Банана без сознания сажают на какой-то аппарат типа сепаратора, что у них дома был. Он оттуда безвольно сползает, Васильевич этот в синем халате вновь и вновь пытается его на него посадить, а изо рта Банана торчит дурацкая трубка… Нет, наверное, так не бывает. А может, бывает? Вот и поговори после этого с девчонкой этой, Варькой, – сущим олухом будешь выглядеть.
Они прождали еще добрых минут тридцать. Старый рассказал, что врач этот, Дмитрий Васильевич, с ним когда-то работал. «Калека» он, мол, его. Так что это, выходит, Старый его так? За что же, интересно? И вроде тот на Старого не обижается, рад даже.
Наконец дверь открылась, хромая, зашел Васильевич.
– Ну вроде нормально пока – тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Давление держит, зрачки, по-моему, сузились немного. Посмотрим, что будет через сутки хотя бы. В общем-то выскребались у меня такие. Максим ваш тоже ничего. Если все нормально будет – через пару дней можно будет трубку удалять, трахеостома сама закроется. Посипит, правда, некоторое время и пошепчет, но как закроется окошко – и разговаривать сможет. Кима берут на операцию, сформируют нормальную культю, но, конечно, он теперь не боец.
Артем силился понять, о ком этот доктор говорит и что там с Куском и Сикокой, пока не сообразил, что это они ж и есть! Строго тут у них, кликухи не катят… И вот их как зовут, оказывается, только недавно думал.
– Я Киму проводниковую анестезию выполнил, на операции за ним Варька последит, ей полезно будет, если что – меня позовет. Ну что – за встречу?.. Кстати, Артем, тебя так зовут? Подсаживайся ближе, попробуй настоящий «Реми Мартен» – довольно редкая нынче штука, мне тут как раз подогнали…
– …Так вот, ты тогда уехал на учебу, неделей раньше, а у нас все и началось. Помню, на дежурство заступил – первого и привезли, часов в одиннадцать утра. С поезда сняли. Типа психоз, допился до галюников, ехал в купе и всю ночь пил. Под утро вроде заснул, а потом проснулся и давай кусаться. Там в соседней купешке спортсмены-дзюдоисты ехали, на соревнование, так скрутили его. А тут как раз наша станция. «Скорую» по рации вызвали, выгрузили «психа», а сами дальше покатили, ой, боюсь я, недалеко… в нашем районе, впрочем, поезда не разбивались, так что, может, и доехал он до очередной станции. Привез вагоны с шустерами… Спортсмены еще удивлялись, вот, мол, какая у психов к боли нечувствительность – ему болевой прием сам чемпион Европы проводит, а тому хоть бы хны, знай, грызет руку. Ну что, его к нам – вы, типа, хоть утихомирьте, а потом мы его в дурку отправим. Светку помнишь? Ну беленькая такая, ты еще к ней клинья бил? Ага, приходит, плачет, говорит, ее тоже куснул, пока она ему реланиум колола. Четыре ампулы, говорит, зафигачила – и по хрен. Ну раз реланиум не берет, давай тиопентал. Колем, он повязанный, глаза лютые, точно – куснуть норовит, мы смеемся, придурки, уворачиваемся. Полграмма ввели, грамм – не берет. Что за хрень? Я давление мерю – ноль! Ну блин, передозировали, давление уронил, вон, аж серый какой – мы давай ему гормоны, дофамин струйно – живет, мечется, а давление не поднимается. Я за пульс – нету. Тут уже что-то екнуло: с таким пульсом, вернее, без него так не бушуют. А все равно – надо же лечить. Ну и лечим – льем растворы. Я ему даже подключичку ухитрился поставить – зря только, дурак, санитарку погубил: она, пока я ему в вену лазил, голову ему отворачивала, он ее и цапнул. Ладно, прификсировали его, санитарке перекисью ранку промыли, смотрим на нашего «психа» – удивляемся: вот что водка с людями делает.
Тут звонок со «Скорой» – со Светкой плохо. Жаловалась, говорят, на тошноту, блеванула. А сейчас легла что-то и не дышит вроде. Пока мы с чемоданом прискакали – ожила Светка, водилу своего грызть начала. То есть опять же никто не сообразил, что ожила она, хотя мысль об эпидемии уже тогда возникла: свиной грипп там, куриный, атипичная пневмония и прочая лабуда, что нам на конференциях впаривали… Оттащили мы Светку – я уже стерегся, чтобы не куснула она меня, и других предупредил. Повязали – бах: водитель задергался – она ж ему в шею вгрызлась. Хоть и не в артерию, а все равно быстро получилось. После того как Светкин водитель встал и на нас пошел, дураков ловить еще и этого больше не нашлось, все ломанулись кто куда.
И фельдшера, и санитары, и водители. Он, слава богу, не на меня навелся, побрел за кем-то еще, кто ему поаппетитнее показался. Я в реанимацию: «Где санитарка???» – кричу. Та выходит – нормальная вроде. «Что чувствуешь?» – спрашиваю. «Да нормально все. Палец немного болел, а теперь и перестал как будто». – «Не тошнит, не рвет?» – «Да ну нет». На всякий случай изолировали ее. Я в администрацию: «Так, мол, и так, эпидемия. Чего? А хрен знает… Сумасшествия… панику не поднимать… быть готовым к поступлению – ясно, пошел готовиться. Прихожу – первым делом: как санитарка? Нормально! Может, думаю, я пургу зря поднял? Хрен вам: тут и повалило – пошли поступать первые укушенные. Я-то спустился попробовал командовать, типа, этих немедленно изолировать, так сопровождающие же орут: «Ты что, коновал, охренел совсем, ему же хреново совсем, он же сейчас умрет совсем!!!» Вот как про «умрет» сказали, у меня в мозгах и щелкнуло, а тут и первые оборачиваться стали.
В момент двух-трех сцапали, горло им перекусили. Кровища – ты же знаешь, как из сонной артерии в потолок струя хлещет. – Помнишь того типа, которому топором шею перерубили? Ну короче, полный абзац. В обморок некоторые попадали – ясно, первыми и сожраны были. Главное, машины подъезжают и подъезжают, все выбегают – и в холл, к веселью присоединяются. Паника, а новоприбывшие думают, что так и надо. Ну теракт, типа, произошел, вот и суматоха, пока разберутся – их уже и сгрызли. Моментально в холле от мертвяков не протолкнуться стало. Я, честно скажу, не геройствовал ни разу, сразу, как первые оживать начали, и рванул подальше. Попробовал, правда, организовать эвакуацию ходячих больных через запасные пути, так народ же больной, и на голову – в первую очередь: «А куда вы нас, а мне вещи из гардероба забрать надо, а что там за шум… Зина, сходи глянь…» Мертвяки к тому времени пошли подниматься по лестницам… Короче, через полчаса больницы не стало…
– Надо было двери запирать, баррикадироваться, – задумчиво сказал Крысолов, вертя в руках пустую рюмку.
– Задним умом все крепки, – отмахнулся Старый. – Я таких историй уж сколько слышал – и как под копирку… А и не было у нас в больнице дверей с ключами: не подводная лодка с герметичными отсеками. А главное – не готовы мы были к такому. Я именно о врачах говорю, больничных причем.
– Во-во, – кивнул Дмитрий. От выпитого коньяка шрамы на его лице налились багровым огнем. – Все же думаешь – а чем помочь можно, а кого спасти. Причем работаешь по законам мирного времени: спасать наиболее тяжелых. Вот как, в одну минуту, все перевернуть  и моментально определить – этот ходячий, его спасти можно, хоть ему и шестьдесят, а этот, хоть ему и двадцать, – обречен, потому как на вытяжке лежит, с переломом бедра. Этого и в военно-полевой хирургии не было. Да и с баррикадами – кардиология, правда, забаррикадировалась – только для того, чтобы у них там у инфарктника рецидив случился, и он их без помех переловил, забаррикадированных. Один только и вырвался, чтобы нам в реанимацию прибежать и рассказать.
Ладно, я к своим девчатам, рассказываю, что Хрень какая-то приключилась. Людей кусают, потом они умирают, потом оживают – и тоже всех кусают. Типа бешенства в тяжелой форме. А девки мои сразу поверили, что так может быть. Ну кто в реанимации работал, тот знает, что, даже если этого не может быть, в медицине это бывает. Тем более что у нас мертвые и в самом деле оживали, еще и раньше. Ну отделение наше ты же помнишь: оно в крыле на отшибе было, из коридора выходишь – и лестница рядом, пожарного выхода, алкаши там любили водку пить, режим нарушать. Пока упыри хирургию жрали, у нас минут двадцать было, тут и кардиологический подбежал, глаза сумасшедшие, рассказал, как у них там получилось. Спрашиваю: «А этого, кто обратился, тоже укусили?» Нет, точно нет, он последние три дня у него перед глазами все время был, потому как на соседней койке лежал. Значит, все умершие оживают? Кино? Фантастика? Уэллс тоже атомную бомбу в фантастическом романе описал, за много лет до Хиросимы.
Короче, говорю, собираемся и с вещами на выход. У нас тогда трое лежало – сахарник с кетоацидозом на фоне здоровенного фурункула, мужик пожилой с прободной, после операции резекции желудка. И черепно-мозговой – на аппарате, кома – три балла по Глазго. Сахарник поднялся, мужик, скрипя зубами, тоже. Мы его наркотой накачали – он и пошел, хоть и с трубками из живота, рассованными по карманам, а черепника… – Дмитрий замолчал, залпом опрокинул рюмку в рот, проглотил и продолжил: – Оставили мы его там. Одно утешение – что он без сознания был, когда те  пришли. Ну куда мы его могли бы потащить, если ему искусственная вентиляция нужна, кислород и все такое? Мысль была – отключить его вовсе, так вовремя сообразили, что тут же мы и получим зомбака в своих рядах. Если бы я тогда знал, что их в башку можно упокоить, – клянусь, добил бы, тем более что для этого мне и оружия бы не понадобилось – снял бы повязки да ткнул пальцем посильнее в трепанационное отверстие – там черепной кости и так не было.
– Может, он и так упокоенный был, еще до того? – предположил Старый.
– Нет, ты меня не успокаивай, – помотал головой Дмитрий. – Если бы у него мозг погиб или даже кора, он бы уже у нас восстал, когда только «психа» с поезда привезли. А он тихо лежал, рефлексы только отдельные проявлялись. Но судя по тому, что он не перекинулся, шансы выжить после травмы у него были. А мы – оставили его там… Когда уходили, глянул в изолятор, куда мы санитарку поместили. Смотрю, уже стоит возле холодильника и свежезамороженную плазму из пакета грызет, будто мороженое ест. Я последний уходил, типа капитан, – невесело ухмыльнулся он, – к тому времени первые мертвяки к нам уже ломиться начинали. Чуяли, заразы, что тут живые. Дверь мы, конечно, закрыли – так что толку? Либо мертвяки протолкали дверь – что им этот долбаный турецкий пластик? – либо санитарка морфировала – там еще и кровь в пакетах была, не только плазма, либо черепник сам умер – без лечения очень даже вероятная вещь… Все понимаю, а до сих пор перед глазами стоит: как уходим мы, а он там на кровати лежать остается…
– И все равно надо было попытаться забаррикадироваться, может, продержались бы. – Крысолов посмотрел прямо в глаза Дмитрию.
Тот попробовал выдержать взгляд, но отвел глаза.
– Да знаю я… Очканул, чего там говорить. Можно было бы завалить дверь, затихариться в палате и не попадаться на глаза санитарке в изоляторе. Вряд ли она на донорской крови больше чем шустером стала бы. Можно было бы ментам позвонить – так-то они разбежались все, а глядишь, зная, что в больнице живые остались, и приехали бы нас спасти, может, и не перекинулся бы тот черепник… – Непонятно было, то ли он оправдывается, то ли обвиняет себя.
За столом повисло неловкое молчание, которое прервал Старый:
– Ладно, что было, то уже прошло. Ты, Крыс, еще то учти, что человек мог бы нам с тобой об этом не говорить, а вместо этого рассказать, как он в одиночку толпу зомбей скальпелем порезал и ушел, трех раненых на себе вынося. А я еще и то знаю, что ни один суд тебя не накажет за врачебную ту же ошибку больше, чем ты сам себя накажешь. Ты-то сам, когда оружием разжился, – жестко сказал Старый, – поспешил ли в больницу, чтобы беспомощным помочь, ну или проверить хотя бы, не остался ли кто забаррикадированный в реанимации или еще где, или стал смотреть, где чего полезного бесхозного лежит? Вояки с оружием, долг  которых людей защищать и умирать, между прочим, если потребуется, разбежались, и мы все это восприняли нормально – типа, у них же семьи, а вот если доктор ушел – как так! Его же профессия – самая гуманная! Я это еще по той, добайдовой жизни помню – станет плохо кому на улице, реанимацию проводить надо, кругом куча народу стоит и возмущается: где эта «скорая», где эти медики!.. А кругом ведь водители стоят, каждый из которых, сдавая на права, обязался , получая их, оказывать первую медицинскую помощь, и в том числе и реанимацию проводить в случае необходимости. В чем и подписался, когда пластиковую карточку ему вручили… Давай лучше всех помянем, кто тогда пропал… – и первый поднял рюмку, не чокаясь.
– …Вышли из больницы сзади – там никого, – продолжил Дмитрий. – Я в общем-то подумал: если такая хрень у нас творится, что же тогда дальше делается? Вспомнил тот поезд, спортсменов тех укушенных – мне аж нехорошо стало. Прикинул, что парень тот из Москвы ехал, а значит, там где-то уже заразился, – совсем мне заплохело. Главное, непонятно, что дальше делать, куда идти, куда больных вести. В другую больницу – так не было у нас другой, сам же знаешь, а и была бы – там точно такой же ужас творился бы, что и у нас. На случай чрезвычайных ситуаций, помнится, отрабатывали сценарий, так там везде первым пунктом: «…Оповестить сотрудников и прибыть к месту работы…» Попробовали в милицию-полицию позвонить – нет ответа, чеэсникам – все на выезде. Девчонки мои на меня смотрят преданно, ждут, что я цэу им сейчас раздавать начну. Давай осторожно к выходу пробираться. Подошли за угол, заглянули – перед больницей ходячее кладбище.
Кто стоит, кто так ходит, а с этажей – еще кричат. Тут кто-то с третьего маханул, бедолага, ноги поломал, на него сразу вся толпа навелась, пошли его жрать. Ну а от двора отвлеклись. Там машин много стояло, некоторые с открытыми дверями даже. Думаю, раз люди торопились, может, и ключи кто оставил. Рванул я туда, предупредил только, чтобы, как только подъеду – если  подъеду, – были наготове внутрь прыгать. К первой подбежал – нет ничего, ко второй – тоже. Только в третьей, «аудюхе», торчали. Так вот и выбрались. Отъехали подальше, стали, решаем, что делать. На улице уже мертвяки вполне ничего себе стайками ходят. Медсестер у меня две было, обе замужние. Бездетные, но, может, так и лучше. Одну мы мужу на руки передали, у собственного дома, попрощались, поехали ко второй – дома никого, подождали – только упырей заинтересовали. Одна она побоялась оставаться, решили выезжать из города. Съездили мы, правда, еще к ментам – никого. К чеэсникам – вот там были… полдвора мертвяков в униформе, видно, с вызова приехали. Пока ездили туда-сюда, мужик мой, после резекции, начал на живот жаловаться – дескать, дует. Помацал я ему – похоже, перитонит нарастает. Видимо, свежие швы «пустили». По-правильному – на повторную операцию надо. А где ее сделать и кому? Я с собой, когда уходил, кой-чего по мелочи набросал в пакет – ну антибиотиков, чего покруче, анальгетиков. Шприцов-катетеров там. Чего остается – давай снова ему наркотики колоть, цефепим ввел. Понимаю, конечно, что ерунда это все, а делать что-то надо. Только смотрю – ему хреновее и хреновее. Он понял все, шепчет, доктор, высади меня, а то я умру, и вас всех заражу. Уколи еще раз наркоты – и я пойду, подальше забьюсь в какой-нибудь подвал, пока силы есть, чтобы не покусать потом никого. Он и до того лежал не шибко-то стабильный. А после того, как день с нами поерзал, совсем худо ему, вижу, стало: нос заострился, губы синие. И пульс уже нитевидный. Посмотрели мы все на него, сказали «спасибо» и «прощай»… Всадил я ему морфина, он по улице и побрел. Видел – точно, дошел до дома и в подвал начал спускаться…
…Артем, конечно, алкоголь уже пробовал, но в общем-то не очень много и часто, так что те пара рюмок, что он выпил вместе с командой, довольно сильно закружили ему голову. Сказалось, наверное, и напряжение всего дня, и голодный желудок, да и просто физическая усталость. А вот эти – что Старый, что Крысолов, что этот Дмитрий – только что разговорчивее стали да чуть громче обычного говорят, и непохоже, что спать им хочется, вот как ему сейчас. Тем не менее рассказ калечного доктора был интересным – в общем-то, до того про первые дни Беды в большом, тысяч на пятьдесят, наверное, а то и больше, городе не сильно он и слышал, из первых-то уст. Так, пошли говорить, что вот эпидемия, мертвые оживают. Потом и у них были случаи, потом мамка заболела… но только сейчас он вдруг как-то четко стал понимать, – какой большой был этот мир до Беды, и как же жутко было, когда весь он – теплый, живой – превратился в пахнущий мертвечиной вперемешку с ацетоном склеп… Как люди вели себя… Серегу-торгаша послушать, так у него вроде так все ладно складывалось: знай себе мародерь, где что плохо лежит. Он, говорил, сразу оружием разжился, и неплохо все у него вышло… А ничего, кстати, такого уж вкусного в этом самом коньяке и нет…
– …Двинулись, значит, на выезд из города. По пути решили жену «сердечника» только забрать. А у «сахарника», как и у меня, никого не было. Хотели продуктов купить, так фиг вам! В Москве да Питере, говорили, магазины и на третий день Хрени этой еще работали, а у нас и в первый все позакрывалось еще до обеда: город-то небольшой, сразу все на пяту рванули, что характерно, правда, и не грабили в первый день. Ну и мы не решились. Только до Черняховского добрались, притормозили по привычке перед «лежачим полицейским» – чуть ли не под колеса два мента с пистолетами, в стекло стволами тычут. Один летеха, второй сержант, молодые оба. Я, грешным делом, подумал, что машину отбирать будут, – ни фига. Они, оказывается, там эвакуировали детский сад, с Гоголя, и одна дворняжка куснула их напарницу, тоже лейтенанта. Собачонку они стрельнули сразу – я, кстати, только и узнал тогда, что у зомбаков ранения в голову – смертельные, – а вот напарнице их все хреновее. Уже и сознание потеряла, но еще дышит. Их сослуживцы высадили, вместе с ней, в кафешку занесли, помнишь, «Весна» стояла там? Ну стекляшка такая?.. А сами дальше укатили детей увозить. Так вот, сержант остроглазый оттуда меня в машине приметил – дэпээсник, сразу видно, и меня напрягли на предмет спасения жизни их коллеге. (Артем услышал знакомое слово и опять удивился: сколько у них там калек было – и в больнице, и в милиции.) Говорю, без толку это все – помрет она, мы уже таких видели, – не понимают. Ты, говорит, доктор, клятву давал – давай спасай.
– Гиппократ, по-моему, про зомбаков ничего не писал, – заметил Старый, – вот про любовные утехи с рабами – это у него было, в смысле, чтобы их не было. А может, они клятву советского врача в виду имели?
– Да нет, они по возрасту-то и Союза помнить не очень-то должны были. Да и в той, советской, клятве против ядерной войны я бороться обещал, а под зомбячьи зубы подставляться – ни фига.
– Вообще-то Уголовный кодекс освобождал от ответственности врача, не оказавшего помощь, если оказание помощи представляло угрозу жизни и здоровью самого врача, – глубокомысленно заметил Крысолов, крутя в пальцах рюмку. Старый и Дмитрий в унисон хмыкнули.
– Ага, мне только УК тогда цитировать им надо было. Они бы мне живо апелляцию устроили… из «макарыча». Ладно, взяли мы с Татьяной набор и побежали с ними, вернее, перед ними, «сердечник» и «сахарник» в машине остались. Забегаем в «стекляшку», на полу девка: красивая – слов нет. Грудь-лицо-фигура-зубы.
– Зубы – это ты правильно заметил, – криво усмехнулся Старый.
– …Угу, – кивнул Дмитрий, хрупнув огурцом, – и уже у нее гаспинг пошел.
– Это чего? – поднял бровь кверху Крысолов.
– Перед смертью многие так дышать начинают, – разъяснил Старый, – ну ты сам видел, воздух ртом хватают…
– …Да. Ну а нам что делать остается – летеха в спину стволом тычет, орет, натуральная истерика у него, спасай давай, а то тебя раньше завалю… Мне повезло, что я, когда сгребал все в кучу, заодно и маску Лаердала в пакет бросил – на лицо накладывается, чтобы, значит, не рот-в-рот дышать, а некое подобие гигиены соблюсти. Так-то мы ею не пользовались, мешок АМБУ гораздо удобнее, а тут, видишь, пригодилась. Наложил я маску эту девчонке на лицо, давай искусственное дыхание делать, сам думаю, если «перекинется» и меня куснет, первым делом ей голову расшибу, чтобы никого больше, а главное, Таньку не покусала, а уж вторым, лейтенанта-гада привалю, мне все один хрен тогда будет. Главное, не знаю, может, помереть не только от укуса можно. Может, и в процессе реанимации можно насмерть заразиться, типа как туберкулезом. За пульс взялся – трепетнуло там что-то и стихло. Кричу Татьяне – давай массаж делай, та плачет, тоже ведь боится, но качает. А сколько в ней веса – сорок кэгэ вместе с ботинками. Я летехе – мол, ты покачай, посильнее сестры моей ведь будешь. Так что мне он ответил?
– «А я не умею, вам за это деньги платят!» – предположил Старый.
– Точно. Про деньги только не сказал, а так – развел руки в стороны и типа все объяснил. Сержант тоже башкой трясет. Блин, помню ведь, говорила нам преподша на курсах: «Мы – инфантильное общество, привыкшее, что за все отвечает кто-то, но не мы сами»… Вот и лейтенант тот – он сам, его преподаватели и друзья его – все они на чистом серьезе считали, что реанимация, которой их в училище обучали, – нечто параллельное их основным обязанностям. Их задача – пистолет на форме носить, ну злодеев искать, не без того, а лечить врачи должны… а ты еще говоришь – водители… Я бы и сам качать взялся, да так рассудил: ежели что – опаснее с этой стороны будет.
– А помнишь, новые руководства по реанимации приходили? Американской анестезиологической ассоциации? Там ведь говорилось, что можно и не дышать в общем-то, только непрямой массаж сердца делать? – вспомнил Старый.
– Так а кто их читал, кроме анестезиологов, да и то не всех? – резонно заметил Дмитрий, пожав плечами. – Летеха сам ни дышать, ни качать не умел, но твердо помнил, что надо и качать и дышать: без этого реанимация неэффективна. И что я ему, под стволом буду что-то доказывать? В общем, реанимируем мы – изо всех сил, кстати, старались – а вдруг, думаю… Может, поэтому и не «перекинулась» так быстро, все же смерть коры мы минут на тридцать отсрочили. И адреналин кололи, и атропин. Я вижу, Танюха из сил выбилась, сменил ее, шепнул только: «Дави к земле голову», а сам, будто невзначай на руку покойнице коленкой наступил. Она поняла, кивнула. Да, так говорю, минут на тридцать нас хватило, потом все же кора отлетела – зашевелилась под нами девчонка та милицейская, глаза открыла. Я вторую руку прижал, сам на нее навалился – в другой раз, может, мечтал бы о таком, а тут… Кричу Таньке: «Голову, голову держи», смотрю, а она все ближе к мертвячке клонится, в глаза ей смотрит – да вы знаете, какой  у них взгляд сразу, как воскреснут. (Старый и Крысолов серьезно кивнули, а Артем вспомнил, что, когда голова матери показалась над печкой, он чуть не подался к ней, хоть и лютостью неживой разило от ее взгляда. Благо батя тогда из сеней прибежал.) Я летехе: «Стреляй!» – а у того руки трясутся, голова тоже: «Не могу…» Сержант нас спас – Таньку оттолкнул да зомбачке голову в куски и разнес… Я только зажмуриться успел да губы плотнее сжать, чтобы кровь на слизистые не попала. А лейтенант как с ума сошел – да так и было наверное… «Ты что?!! Ты что?!! Я ж любил ее! Они же оживили ее!!!» Не успели опомниться – бац сержанту в башку, прямо в лоб. Видать, обалдел от такого, на нас посмотрел дико, – и себе тоже – бац! Три трупа ментовских – и мы с Танькой посередке. Тут в дверях шорох – я уж думал, зомбаки ломятся, нет, «сахарник» наш на выстрелы прибежал. Мы пока объяснили ему, что к чему, – как в той пластинке «По следам Бременских музыкантов»: «…Взревел мотор!» – мы на улицу: тю-тю наша «аудюха», вместе с «сердечником». Главное, не знаю, что дальше-то делать. «Сахарник» осмотрелся, да и говорит нам: «Продукты надо брать и оружие. Как раз это у нас и есть», – и на стволы кивает да на полки кафешечные. Ну какая там еда – пицца, чипсы да шоколадки. Однако все ж таки перекусили, хоть немного, с собой взяли – «сахарник», Филинов его звали, вспомнил, а по имени-отчеству уже и не помню как, поморщился, правда: на таких продуктах, говорит, долго не протяну, особенно теперь. И инсулина у меня, говорит, нет. Я хвать-похвать – точно, не взял, когда из реанимации деру давали! Вспомнил я тогда, что неподалеку от нас дружок мой, Игорь Тимошкин, живет. А он тоже диабетик, у него инсулин должен быть по-любому, да и жратва диабетическая тоже должна водиться.
Взяли мы стволы милицейские, продукты, чего покалорийнее, да и пошли, озираясь, к Игорю. Филинов, молодец, двух зомбаков тогда по дороге завалил и шустера даже одного. Мы бы без него еще тогда пропали. Спрашиваю, где стрелять научился, а он сам бывший мент, оказывается. К Игорю дошли – он в коттеджике жил там, уже в частном секторе – возле дома упырь стоит. Филинов его «на раз» завалил, к дому подошли – дверь закрыта. Ну где у Игоря ключи лежат, я знал, зашли мы к нему. Инсулин нашли, Филинов снова поморщился: белорусский, «Моно-су», плохой очистки, он-то сам к «Актрапиду» датскому привык. Ну из двух зол выбирают меньшее, кольнулся он тем, что было, хоть немного, говорит, сушить перестало. Попробовали телевизор посмотреть – не идет ничего, у нас ведь типа «кабельное» телевидение было: из области на антенну приемника сигнал принимали, а потом по кабелю на телевизоры разводили. Ну и нас заодно – на деньги. А тогда, видать, приемник и накрылся, и все телепередачи в нашем городке. А «тарелки» у Тимохи, не знаю почему, не было. Пока по городу колесили, мы по радио в автомобиле кой-чего уловили – так, больше трепа, серьезной информации никакой.
– В первые два дня даже в Москве не сразу поверили, – угрюмо буркнул Крысолов, низко опустив голову.
– До сих пор не знаю, почему у нас так полыхнуло, – задумчиво проговорил Дмитрий, – я потом с кем ни разговаривал – так маленькие городки в основном лучше держались. А у нас, считай, в первый день все накрылось медным тазом.
– Из любого правила есть исключения, – фаталистично пожал плечами Старый. – Помню, был случай у меня в молодости на практике, в деревне все жители пили из одного колодца – и все легли с дизентерией, кроме двух домов: первого и одиннадцатого. Все, что их роднило, так только единицы в нумерации, а все прочее – возраст, привычки, культура питания и даже национальность живущих – были разными: в одном всю жизнь прожила бездетная семья стариков-татар, в другом – переселенцы из Сибири, молодая семья с тремя детьми. И вот не заболели именно они, а чего – так и не поняли ни мы, ни санстанция.
– Ну а у нас наоборот получилось. Игорь тогда в тот вечер так и не пришел. Тоже пропал, наверное. Ну посидели вечер, поговорили. Прикинули, что к чему, получается, Хрень началась. Решили утром колеса искать, запасаться продуктами да на деревню к дедушке дергать. Только не зря говорится: «Человек предполагает…»
Дверь мы, конечно, закрыли, дежурить условились так: первую половину ночи – Филинов, вторую – я. Танька и так весь вечер ревела, уж какой из нее часовой… Полегли мы по разным комнатам, Филинов у двери сел. Поначалу ворочался я, все думал, как жить теперь будем, а потом приснул, да так крепко, даже снов, по-моему, не видел никаких. Проснулся – вроде светает уже. Я на часы – уже пять утра! И не разбудил меня сменщик! Точно, думаю, свалил, как «сердечник» тот. Пошел туда – нет. Не свалил. Ночью ему, видать совсем плохо стало, на «чужом»-то инсулине, да с недолеченной инфекцией, да с несбалансированной диетой – уровень глюкозы повысился, так что он сознание потерял. Но живой, смотрю. В общем-то – если бы у меня было несколько часов, я бы его из этой комы вывел, даже на белорусском инсулине – повводил бы ежечасно, пусть и навскидку, водички бы подлил, оставалось у меня еще в той сумке, что с собой в «стекляшку» брали, несколько пакетов физраствора, – и оклемался бы мужик. Разбудил я Таньку, стали мы в вену раствор капать, первую дозу инсулина ввели… – Васильич вновь замолчал и налил себе, не спрашивая разрешения, рюмку из катастрофически быстро пустеющей бутылки и сам же выпил.
…Тут стук в дверь. Думаю, Игорь вернулся, туда, гляжу в глазок – Марина, та моя сестрица, что мы вчера мужу на руки отдали. Вся бледная, перепуганная, в синяках, одежда порванная. И просит, да жалобно так: «…Дмитрий Васильевич, откройте, я неукушенная, честное слово, помогите…» Мне бы дураку сообразить – откуда  она знает, что мы именно здесь? Так все же не переключишься сразу вот так. Открыл я – тут они и ворвались, человек двадцать, в основном женщины, но и мужики были. Если бы Филинов дежурил тогда, ну или я хотя бы, думаю, мы бы засекли их, когда они к дому подбирались, а я завозился с ним, видишь… мне сразу чем-то тяжелым в морду заехали, я и поплыл, бабы визжат, волосы мне клоками прям дерут, до глаз добраться норовят. Я и понять ничего не могу, сообразил только лицо ладонями прикрыть, чувствую, на части меня натуральным образом рвут. Краем глаза увидел – половина тех, что в дом ворвались, – туда метнулись, где Танька Филинова капала. Слышу: «…Покойник!.. Ацетоном пахнет!.. Тут они их делают!.. Стреляй его давай!..» И – выстрел. Танька, слышу, кричит, приволокли ее ко мне. Одна женщина мне ногтями все лицо разодрала, хрипит:
– Это тебе, гад, за деток моих!
А другая какая-то визжит, аж пеной исходит:
– Вот, я же вам говорила! Не верили мне! Откуда все пошло – с больницы этой гребаной, там всегда одни палачи работали! Я сама, сама видела, как он вчера мертвецкий укол в машине одному сделал, а потом из машины его выпустил, чтобы он всех кусал! И тут одного уже готовили – вон как ацетоном в комнате воняет! Из больных мертвецов ходячих делают, они же знают как, они же их оживляют в реанимации! Сучки эти его реанимационные – своих мужиков специально заразили, чтобы с ним кувыркаться. Знаю я, что они там на дежурствах вытворяют! Вон, коттеджик какой выбрали, чтобы потом, значит, когда мы все передохнем, развлекаться тут! Хорошо, вон Роза Викторовна увидела, как они сюда зашли! Трахаться любите, сучки драные, – сейчас натрахаетесь! Сюда их, девки!
Маринка, та, что в дверь ко мне постучалась, плачет, молит:
– Ни при чем мы, ну правда, мы лечили, а мужа моего до меня укусили…
– М-а-алчи, с-с-сука!!! – ну и дальше, все ласковые слова… Меня бросили, я уже почти и так чуть дышал, девчонок моих в соседнюю комнату потянули, там у Тимохи кухня была… Слышу, закричали мои девочки, да так жутко – аж сейчас вспомнить тошно. Что они там с ними сделали – не видел я, к счастью, наверное. Хорошо, хоть недолго они их… Слышу – два раза выстрелили, все, значит… Я и объяснить ничего не смог, да и не вышло бы ничего, думаю.
– Я слышал, было такое кое-где еще, – негромко проронил Крысолов. – Ребята говорили, в Польше, в Кракове – персонал небольшой больницы сумел закрыться в здании, не допустить вспышки эпидемии, когда в городе уже хаос был, – так их, точно как и тебя, в распространении инфекции и обвинили: чего это у них ничего, когда везде – Песец?! И у нас, где-то на Севере, тоже…
– Не в первый раз, – тяжело вздохнул Старый, – вон холерные бунты – тоже ведь сколько-то докторов костьми и легло, потому как оне, суки, в сортиры холерный порошок сыпять и оттого холеру пущають! С краковскими-то ребятами что вышло, не знаешь?
– Окружили эту больничку добропорядочные панове да и сожгли вместе с персоналом и больными в лучших традициях инквизиции и зондеркоманд.
– Мысль у мстящего народа работает на удивление одинаково, – криво усмехнулся страшным лицом Васильевич. – С девчонками моими покончили, ко мне вернулись, кровью залитые, а я сам, как милиционерша та вчерашняя, воздух ртом глотаю – ребра мне они переломали, когда ногами топтали. Вот они и подумали, видно, что я вот-вот перекинусь, да их за задницы покусаю, загалдели: «Быстрей-быстрей его, Толечка!» Мужик там был один, трусоватый слегка, на мое везение: издали бахнул из пистолета, с одной руки – пуля только по голове скользнула, а башка у меня и до того уже вся в крови была. Кожу стесал всего лишь, – он повернул голову и показал длинный шрам над ухом. – Только я все равно отрубился. Очнулся от боли – когда на лицо мне кусок занавески горящей упал. В комнате дым, но пока еще поверху плавает, внизу, где я лежу, воздух есть. Кусок небольшой, а синтетика, прикипела к коже сразу намертво и горит, прямо на лице. Затушил я его кое-как и пополз. Я у Тимохи уже бывал раньше, помнил, как он показывал: на первом этаже у него дверь была. А за ней – спуск в подвал, а из подвала прямо переход в гараж, в яму смотровую – лентяй Тимоха был, но трудолюбивый, – чтобы, значит, зимой по морозу из гаража в дом не ходить, такую вот ерунду придумал. Так вот, почти на автомате и выполз я в гараж, скорчился на дне ямы той, думаю: «А на кой хрен я оттуда выползал? Мне немного бы полежать еще – и траванулся бы там, а глядишь, и сгорел бы, если повезет – дотла, чтобы потом и мертвецом не встать – какие они ни живые, а пепел ходить точно не будет, да и мозги, если вскипят, наверняка не хуже пули в голову будет…» Чего-то расхотелось мне к людям. Однако полежал чуть-чуть, продышался – уже как-то и раздумал назад в огонь ползти или дожидаться, пока я в этой яме смотровой, как цыпленок в духовке, не пропекусь. Выбрался я из ямы, на четвереньках к двери гаража подполз. Глянул – никого вроде. Замок там легко изнутри открывался. Вывалился я из гаража и пополз опять же на четвереньках, сам не зная куда. Голова гудит, лицо горит, дышать еле-еле получается, в левый глаз как сверло вворачивают. Отполз от дома, он как раз полыхнул здорово, там канава была. А в ней – труба дренажная, я туда залез и только там уже без сознания свалился… Как меня тогда зомбаки не сожрали – до сих пор не пойму…
– Они больше, наверное, на огонь пялились. Нравится он им, да и мясом горелым оттуда тянуло, – равнодушно предположил Крысолов.
– Ага. Пролежал там я, видно, до обеда, потом очнулся. Вылез тихонько из трубы – дом уже догорает, по пепелищу зомбаки шарятся, Филиновым жареным закусывают. Куда же идти, думаю? И, главное, как? Там же, чтобы из города выйти, надо или через заборы лезть, или на улицу выходить. А на улице, того и гляди, отважные мстители углядят, что дело-то недоделано, да и спроворят меня. А ночь, чувствую, не переживу, замерзну на хрен, март все же, не июнь, и ожог болит, и погода портится… Через заборы лезть сил нет. Вот так, пока стоял да думал, все само и решилось – околачивалась там пара зомбаков, они на меня и навелись. Нет уж, думаю, хрен, не для того я вылезал из того пожара, чтобы вы меня, твари тухлые, сожрали. Повернулся и заковылял от них – быстро, правда, идти не получалось, ребра сильно болели, но все же двигался я быстрее них. Иду. Думаю, вот сейчас или толпа зомбаков наперерез вырулит, или учинят мне товарищеский суд земляки. Только подумал так – и точно: навстречу несколько знакомых лиц… или рыл… как их назвать после того, что они с моими девчатами сделали. Из магазина продуктового коробки выносят. Все, думаю, шандец. Решил, пусть лучше уж дострелят, чем зомбакам доставаться. Ковыляю к ним, у них там, вижу, с ружьем один есть, если что, думаю, мучиться не буду, с такого расстояния они мне голову в клочья разнесут.
Гляжу, заметили меня: «О, глянь! Реаниматор этот хренов… его растак конем! Недострелил Толян его вчера. Ну ладно, все равно сдох и даже сожрал, видно, кого-то: вон как шустро передвигается… Чего-о? – думаю. А потом сообразил – видок ведь у меня самое то. Я у зомбаков запросто за своего сойду, с ожогом на полморды, с походкой характерной, скажем так. Да и в крови я был весь – этим-то невдомек, что когда кровь у человека из головы хлещет, кажется, что она у него вся вытекла. А со стороны, в свете новых реалий, точно, ощущение, что я свежеиспеченный мертвяк. Не понял я, правда, фразы про «шустро передвигается», ну да ладно, думаю. Один, с двустволкой, ружье поднял, стрелять приготовился, второй его останавливает:
– Не надо, – говорит, – пусть так, сука, ходит, это для него еще лучше будет, а я ему вслед плевать буду, если увижу. Вон, давай спрячемся в магазине, тем более что он не один, а на выстрелы еще набегут.
Ну пока я до них дошел, попутно узнал, за сколько же баранов я свой диплом купил и сколько медсестер отымел.
– А правда, сколько? – заинтересованно навострил уши Старый.
– У нас столько в больнице с войны не работало, – отмахнулся Дмитрий. – Прошел я мимо магазина, один из тех зомбаков, что за мной шли, в магазин стал ломиться. Второй, видать, решил, что ковыляющая синица лучше журавлей с двустволками, и за мной увязался – ну для тех моих знакомцев как раз натурально вышло – два тупых зомбака, включая меня (тем более что я диплом за баранов купил), по улице гуляют, а один умный за человечиной в магазин ломится. Слышу – они его и грохнули, сзади. Лады, думаю, буду типа Колобком: «Я от бабушки ушел, а от мертвеца – и подавно уйду». Я ведь тогда ни про шустеров, ни тем более морфов не знал ни хрена. Только смотрю «мой»-то зомбак не отстает, нажимать стал. Чувствую, если так дальше пойдет, догонит он меня как пить дать. Тем более что у меня голова кружиться начала, крови я действительно потерял все же прилично, да и так все до кучи пришлось. Нет-нет – да и оглянусь, а он все ближе и ближе, уже грабки тянет. И спрятаться негде, и отбиться нечем. Свернул я во дворы – может, думаю, там схоронюсь где, – «мой» за мной. Только оборачиваюсь в очередной раз – повернул «мой» зомбак и так же, как раньше догонял, так теперь от меня улепетывает. Я и понять не успел, чего это с ним, – со второго этажа, с балкона прямо на крышу машины, что рядом стояла, – это  прыгнуло. Это потом я узнал, что такое морфы и с чем кого они как едят, а тогда – сидит такая харя на машине, как сейчас помню, «мерсик» старый такой, и дергается. Он ведь когда прыгнул, когтями крышу пробил и зацепился за жесть. На секунду, правда, только зацепился – что ему эта жестянка, если я видел потом, как один морфюга, не шибко умный, правда, банки с тушенкой грыз, как девка семечки на базаре…
– …А чего «не шибко умный»? – полюбопытствовал Крысолов.
– А она от «Главпродукта», пополам с соей была, – охотно пояснил Дмитрий, – так вот, я как пень еловый, «елупень» сокращенно, стою, вижу, что от этой твари я и здоровый бы не убежал, а уж теперь… Интересно, как всякая дурь в голову лезет напоследок… – Я вот подумал: «Неужели это все и вправду устроили пришельцы – вот же сидит один. Только чего они там… тоже бюстгальтеры носят?» Мне даже и мысли в голову не пришло, что это так мертвяк раскормиться может. И была бы это последняя моя мысля, как тут тоже со второго этажа, с соседнего балкона – бах! – прямо ему в загривок. Он так, в машину вцепившись, сидеть и остался. Я от неожиданности: «Епть!» Смотрю, на балконе мужик стоит, в руках ружье:
– О, да ты – живой. А я только тебя привалить хотел. Заходи, – говорит, – в подъезд. Там чисто, я с утра прибрался.
Я, как эту зверюгу, особенно ее зубы, увидал, так сразу раздумал по улицам шляться. Зашел – вижу, в подъезде и на лестнице несколько трупов лежит. Поначалу шарахнулся – я уже привык, что мертвые – опасные, только смотрю, у них головы пробитые, а потом сообразил, что мужик под словом «прибрался» в виду имел. На лестничной площадке давешний мужик стоит. Подымаюсь по ступенькам, гляжу, он пьяный, не в мат, конечно, но здорово.
– Ну привет. Чего это ты дома не сидишь, а с покойниками в догонялки играешь?
– Да вышло так, – говорю, а сам думаю: где я его видел?
– Нехреново у тебя вышло. Тебе еще повезло, что Нинка вылезла, покойников распугала, их тут с утра целый двор был.
– Какая Нинка?
– Да та, которую я на «мерине» пристрелил. Соседка моя. Сука она и при жизни была, и после смерти осталась – вон как крышу мне помяла. Она меня, стерва, скрасть хотела, а тут ты нарисовался.
– Так… что – это  тоже человек был?.. Была?
– Да какой там человек… – Ну и давай мне рассказывать, как она ему жить мешала, да за то, что он машину возле песочницы детской ставил, пилила. Ну заодно кой-чего и полезного рассказал – про шустриков, про морфов, он их «обезьянами» называл.
– Их поначалу кто как называл, – пробурчал Крысолов. – Потом уже как-то устаканилось, хоть за границей у них там до сих пор своя терминология.
– Астронавты-тайкунавты, – вздохнул Старый. – Планету профукали, а общего языка так и не нашли…
– …Пока говорил, в квартиру к нему зашли, он предлагает – умойся, мол, пока кто по тебе и впрямь не шмалянул, – мне отказываться вроде как и не с чего, только думаю – не пальнет ли он сразу, как Гюльчатай личико умоет? Ладно, думаю, делать нечего, да и задолбался я уже что-то шифроваться да камуфлироваться. Умылся я там у него, хоть на человека стал похож, а не на трехдневного упыря. Он смотрит – лыбится, гляжу.
– Привет, доктор! – говорит. Тут и я вспомнил, где его видел: лечился он у нас. Он в хирургию с переломом бедра загремел, а потом на третий день у него абстинуха развилась, ну его к нам и определили, до выхода из «острого кризиса». Говорил я ведь вам, – сварливо обратился он к Старому, – следите за руками: как только задрожали, а еще лучше – больной по тумбочкам шариться стал да под кровать лазить – налейте ему «смесь Попова».
– Это что, не помню уже? – воззрился на него Старый.
– Спирт с глюкозой один к трем плюс фенобарбитал. Вам, хирургам, она всегда до лампочки была, вашим пациентам, у кого трубы горят, сердобольные соседи по палате всегда какого-нибудь ХДВ – хорошего дешевого вина – спроворят. Ну а не успеют и подсядет он на коня – вы же его всегда к нам пихнете, чтобы он из окна не упорхнул, как и этого мужика, кстати. Ну а нам их куда-нибудь подальше передать уже возможности не было: «психушки» давно уже перестали обычный алкогольный психоз на себя брать – нариков и суицидников девать некуда было, так нас изобретение товарища Попова только и выручало – нальешь ему стакашок, поднесешь, он вначале косится. Чего, мол, доктор тут принес, человек, вишь, сейчас кони двинет, а он… Лекарство, говоришь, пей давай. Тот недоверчиво так попробует, а потом лицо на глазах меняется, пьет человек – и оживает, как пустынный цветок под дождем. Блеск в глазах, движения уверенные. От фенобарбитала покемарит чуток. Вечером – еще один стакашок ему наверх, к утру, глядишь, он мимо психоза и проскочил. Но тут, главное – не пропустить момент, вовремя налить, потому как если опоздаешь – потом его пои спиртом, не пои – все одно «поскачет». А вы, в хирургии, вечно насчет спирта жмотились, потому и трелевали потом своих буйнопомешанных к нам, в реанимацию. Вот и этот мужик в точности так же к нам угодил. Вы его пропустили, а мы потом с ним трое суток справиться не могли: все он рвался кабель прокладывать, который якобы у нас на потолке болтается. Самое интересное, я ведь его тогда проклинал самыми последними словами: он у нас, сволочь, три подключичных катетера зубами перегрыз. И когда, сука, умудрялся? А периферические вены у него отвратные были, хочешь не хочешь – опять ставить надо, чтобы из психоза вывести. А его вдобавок и реланиум не брал – ставишь катетер, а он под тобой крутится как уж на сковороде, семь потов сойдет, пока попадешь.
Поставишь, следишь, только на минуту отвернешься – уже девчонки зовут, плачут: опять все сгрыз… Ну и материл же я его потом, когда он соображать уже малехо стал… «Ты, – помню, кричу, – абсолютно бесполезное существо на этой планете, только и умеешь, что винище жрать!»
– Ну что, – говорит, – доктор, глядишь, и алкоголик на что сгодился! Помимо винища жрать, я и стрелять могу. Да ладно, не бойся, это только дураки, на голову больные, врачей в Этой Хрени обвинили… Везде, – говорит, – такое. – Это что же вы, лепилы, по всему миру заговор устроили? Хоть среди вас и до хрена евреев, а все равно не поверю я, что масоны так круто сработали.
У мужика, в отличие от Тимохи, «тарелка» стояла, он мне и показал все. Ну параллельно накатили там грамм по двести. У него в квартире три ящика водки стояло, и он головы бутылкам откручивал не хуже, чем зомбакам. Третий день уже шел, и хоть со скрипом, хоть сквозь зубы начали тогда правду говорить. Я свою историю рассказал.
Мужик… как же звали его? – и не помню уже, – мне говорит:
– А вообще-то, доктор, линять тебе отсюда надо все равно. Хоть и убедились, наверное, кроме совсем уж на голову трахнутых, что вы тут ни при чем, а все равно могут и прибить: времена теперь простые пошли. Мало ли – вдруг ты кровь свою вспомнишь и должок возвратить соберешься? Да и… вообще – ходить с тобой рядом и вспоминать, что вот его ты по ошибке, не разобравшись, чуть не прибил, – неудобно как-то выходит. А не будет тебя – и на душе легче. Ну и помимо тебя ведь тогда еще несколько семей медицинских кончили, ну как ты и за них обиду затаил, да за тех же медсестер своих? А вдруг власть наладится, хоть и не похоже на это, да ты заяву накатаешь – как ни крути, а нехилая статья им ломится, а ты свидетель основной. Кроме тебя, говорит, никто таким везучим не оказался, все, о ком я слышал, – всех покоцали… – Васильевич посмотрел на Старого: – Я тебе не хотел говорить, Сережа, извини, соврал, когда сказал, что про твоих не знаю ничего. И Ларису, и Катю – в первый вечер, еще перед тем как к нам пришли… Я это потом узнал уже, пока у мужика на квартире отлеживался.
– Я туда только через три месяца добрался, – глухо сказал Старый, смотря в стол перед собой. – Город замертвяченный, живых нет, дом сгорел. По окрестным деревням поискал, кое-кто туда выбрался, – никто ничего не слышал, не знает, не видел.
Коньяк в бутылке почти кончился, и Дмитрий разлил остатки по рюмкам, следя за тем, чтобы у всех оказалось поровну. Все трое встали из-за стола и, вновь не чокаясь, выпили стоя, немного помолчав. Артем к тому времени откололся от компании: все же неприятие алкоголя, усвоенное им в деревне после Хрени, сказалось, и сидел чуть поодаль в мягком кожаном кресле. Тянуло в сон, но хотелось дослушать рассказ Дмитрия. Тот же включил в сеть пузатый электрический самовар, который почти сразу же уютно засипел, и, усевшись обратно за стол, продолжил рассказ:
– Большинство горожан погибло еще в первые два дня – я ж говорил, полыхнуло  у нас, как остальные выбирались и куда, как это все происходило, мимо меня прошло – я на следующий день, как у мужика оказался, свалился. Ожоговая болезнь, да еще при ожоге глаза – штука серьезная. Хоть теперь она протекала более легко – я еще удивился, почему у меня нагноения нет, – а повалялся я все равно здорово. Спасло, конечно, то, что мужик мне из аптеки капельниц приволок и бутылок с растворами – мой-то запас весь спалили, как лекарства мертвецкие, еще в доме у Тимохи, так я сам себе в руку колол, а он мне бутылки менял. Ну а будь как раньше – с этапом бактериального заражения – точно сдох бы…

…Те же, кто выжил, попробовали организоваться в кучки – нечто вроде коммун. Но без опыта, без жесткого контроля над всеми новоприбывшими, без оружия, в конце концов, и умения его применить – один зараженный мог перекосить всю такую коммуну за одну ночь хуже любой встречавшейся до этого эпидемии, – тут опыт не годился ни Гражданской войны, ни даже Великой Чумы Средневековья. Чумные трупы по крайней мере лежали спокойно по своим жилищам, а не бродили по городу, пытаясь заразить всех остальных живых. Мортусам достаточно было иметь крюк, балахон да маску с полым клювом, в который клали всякий там шалфей-имбирь, что по идее должно было защитить человека от зловредных миазмов, – а не снаряжаться на уровне спецназа только для того, чтобы пройти по улицам… да и то это не гарантировало успеха. Тех, кто кучковался, пытаясь варить общий суп в коммуналках, моментально выжирали морфы, тех, кто надеялся отсидеться где-нибудь в одиночку, они же подбирали потом, когда заканчивалась изобильная пища… И если банде какого-нибудь Леньки Пантелеева можно было дать отпор, просто постреляв хорошенько в их сторону и дав понять, что здесь сидят люди, готовые драться за свое добро, а уж хотя бы ранив одного-двух, не говоря уж об «убив», – тем паче отбить охоту соваться в этот мирок, – для морфов этого было мало. Их ведь можно было только убить, они могли только отступить – на время, почти никогда – уйти. Им не надо было спать, заниматься пьянством на хазах, блудить с девками и ночь напролет резаться в «сику» или «буру». Морф, достигнув определенного уровня развития, переставал расти «вширь»: зачем вирусу был носитель размером с мастодонта, пусть и страшно сильного, но одновременно тяжелого, неповоротливого и не могущего пролезть за добычей в какую-нибудь щель? А поскольку основной добычей морфов оставался по-прежнему человек, морф рос ровно до того уровня, пока его размеры не приносили недостатков при охоте на изворотливую дичь, пуская в дальнейшем приобретенные энергетические ресурсы на развитие хитрости и выносливости.
(Несколько «повезло» африканцам – тамошняя фауна отличалась все же чуть более крупными размерами, вот и бродило в Кенийском национальном парке несколько гороподобных морфов, едва учуяв запах которых в панике бросались со всех ног немногочисленные уцелевшие слоны и носороги. Лишь размножившиеся львиные прайды, злобно рыча и скаля клыки, рисковали вставать на пути у чернокожих чудовищ. Львы по праву теперь носили звание «царь зверей» – группе таких мощных стайных хищников, да еще и нечувствительных к вирусу, оно должно было достаться, как говорится, «вне конкурса».)
Так то Африка, а на большинстве территорий остальных материков человечина была излюбленным лакомством морфов. Чем более «продвинутым» был морф, тем более совершенным был его энергетический аккумулятор, позволявший больше времени обходиться без «подзарядки» – пусть и гнилым мясом более «недоразвитых» собратьев, – и терпеливо дожидаться «правильной» добычи. Человечеству это не сулило ничего хорошего – если вначале и были надежды, что морфы сожрут всех остальных зомбаков, а уж потом немногочисленных морфов можно будет перебить объединенными силами живых, – уже после первой зимы Хрени, когда из укромных мест выползла не больно-то уменьшившаяся в численности армия «обычных» зомби и куча «новых» морфов, обращавших на них свой немигающий взор только уж очень с большого голода, – стало ясно: Эта Хрень будет надолго. И если даже уже упомянутая чума вымаривала в считаные недели целые города – достаточно вспомнить тот же Смоленск хотя бы, из которого вышли последние несколько человек «и затвориша за собою ворота», – сейчас все было хуже. Ситуации, в которую попало человечество, до этого в таких масштабах не встречалось ни разу – не в счет идут единичные случаи вспышки на заре времен в Австралии и Африке, и чуть позже – в не так далекое время – на Гаити. Естественно, столь многочисленный вид, да к тому же обладающий уникальной способностью к приспособлению, так просто пропасть не мог. Все многообразие типов и характеров людей, моделей социального устройства в этих новых условиях лихорадочно опробовалось, совмещалось, заимствовалось из прошлого применительно к настоящему, чтобы наперекор всему тоже выжить. В ход шли религия, экономика, уклад жизни и привычки. Фактически человечеству пришлось делить планету с едва ли не новым видом разумных существ – такого  у человечества еще не было. Все, что не подходило к новому образу жизни, безжалостно отбрасывалось в сторону, часто – вместе с носителями этого самого образа. Остальное с холодным интересом взвешивалось на исторически-эволюционных весах: если вот так  жить… и так  добывать средства к существованию… с такими  людьми – пойдет?..

– …Подлечился маленько я у мужика того, ну чтобы дышать хотя бы нормально смог: что глазу кранты, я еще тогда понял, как себя в зеркало увидал. Мужик тот коммерсантам по палаткам продукты развозил, и как раз перед Хренью «газель» свою с товаром к дому подогнал, отчего и водки у него навалом было. Да как же звали его? Не помню, – беспомощно сказал Дмитрий. – Совсем не помню. А скоро и вовсе пропал он. Пошел в город и не вернулся. Вот же как – он мне жизнь спас, а я даже забыл, как звали его, лицо помню, а как звали – начисто забыл… Ждал я его неделю еще – все впустую. К тому времени упыри начали по стенкам лазить, понял я, что вопрос, когда они эту квартирку проверят на предмет непрописанных лиц, – чисто технический и решится в течение буквально ближайших дней. Мужик говорил мне, что «мерс» его заправлен был. Ключи я у него в куртке нашел, подсобрал рюкзачок с припасами и двинул. Ружье спаситель мой унес с собой, так что пошел я на улицу почитай что безоружным. Да и будь у меня тогда ружье – толку мне от него? Я стрелять никогда не умел (Артем удивленно посмотрел на мужика: у них в деревне пацаны и то учились стрелять с малолетства. А уж теперь-то… а этот – как девка, что ли…) – до Хрени, естественно, потом-то пришлось подучиться, хоть и одноглазому. Соорудил что-то вроде алебарды из кухонного топорика и ручки от швабры – и пошел. Бог тогда, видно, решил, что этому пока уже хватит, на других отвернулся – стрельба в тот день где-то с другого конца началась, там, где хлебзавод был, морфы, видать, туда потянулись, а я проскочил, так что никто меня не тронул – ни пока я из дома выходил, ни пока «мерс» заводил, ни пока из города выезжал. Ну в деревнях у меня знакомых никого не было, ни пахать, ни косить я все равно не умею, а умею я только трубу пихать да наркоз давать. Так что решил я в соседний район подаваться. Не везде же, думаю, врачей линчевать стали, а даже если и так – пора бы уже в себя прийти. Доехал я до Рудни и с одним глазом, благо ни гаевых не было на трассе, ни другого транспорта как-то. До блокпоста добрался, немного поостерегся, правда, не стал признаваться сразу, что я белый халат носил, а так поинтересовался – нет ли, мол, в вашем городе больнички, глаз полечить? А сам за реакцией слежу – не заскрежещут ли зубами сторожевые, не начнут ли плеваться, как мне давеча грозили… Те только вздохнули тяжело – мол, дом, который они больницей назвали, есть, да работать в нем некому – так, пара пенсионеров и фельдшеров. Там, как и везде, кроме, может, той краковской больницы, все в первый день, как реально началось, легли. Больницу потом, правда, зачистили, я в ней и обосновался попервости. Так вот там я и прожил с полгодика, лечил, спасал, как мог и как ситуация позволяла, пока меня к тому «макаронному королю» не подгребли…
– Какому еще «королю»? – непонимающе уставился на Дмитрия Старый.
– Случилось там проехать Бабаеву Кириллу Николаевичу – вот кого я запомнил, так запомнил. Он до Хрени на макаронах сидел и сумел, сука, в первые же дни сообразить, куда ветер дует, – не за границу стал сваливать с чемоданами долларов, а все свои склады и заводики приказал под охрану взять – купил за макароны и ментов, и вояк. Вот у них в районе ни одного детсада, ни одной школы не спасли – кроме тех детей, кого свыше было спасти позволено…
А через нас он чего поехал – тот самый хлебзавод из нашего города ему приглянулся: разнюхивал, сволочь, чего из оборудования можно вывезти.
– Ну чего так и сволочь? – пожал плечами Крысолов. – Все так делали…
– Делали, только не все людей воровали и ноги им перебивали, – вздохнул Дмитрий и кивнул на отставленную в сторону негнущуюся ногу: – Это у меня от него, на долгую память, так сказать. У него по пути неприятность, видишь, приключилась – сердце прихватило, чего и испугался он до полусмерти. Так-то он достаточно смелый был, не боялся по замертвяченным городам шататься да на месте смотреть, где чего урвать можно. Как Радзивилл какой-нибудь ездил: колонна – на джипах, сам – на «хаммере», их у него аж три штуки было, бэтээр – впереди… А тут натурально перетрусил. Может, того даже, что его пристрелят сразу свои же, да и объяснят все по-простому: перекинулся, дескать, бывает. Ну его к нам привезли, я его быстро вообще-то подлечил – фентанил, аспирин, нитроглицерин внутривенно, – ожил он буквально через час. Он меня зауважал. А еще больше – после того, как ко мне в тот же день утопленника привезли, а я его отреанимировал. Мне тогда просто-напросто повезло: октябрь уже стоял, вода холодная была, вот он и продержался те пятнадцать минут, что ко мне везли. Еще бы минут на пять – десять больше – все. Никакие примочки не помогли бы, даже секретные рецепты коренных народов Крайнего Севера. Ну и, надо сказать, бригада у меня там была опытная, дефибриллятор импортный, адреналина мы на него извели кучу – вот и получилось. Его это, однако, так впечатлило, что он давай меня к себе уговаривать личным доктором идти. Все, чего душа пожелает, обещал. Я бы, может, и согласился, да к тому времени у меня там любовь нарисовалась. Жила там одна медсестричка, одна в домике, да родители у нее старенькие были. Я ему про всех них заикнулся – Бабаев только поморщился:
– Хрена ли тебе в них? Бабу – другую найдешь, говорю же тебе – у меня в поселке их немеряно. А эти… Им и так скоро подыхать. Кто они тебе? Ну и плюнь.
Сказал он мне так, а я и встал на дыбки – просто больно уж в то время насмотрелся я, как на людей «плевали» и как быстро оскотинивались потом «плевуны». Отказался я, короче. Он немного еще поуговаривал, но не сильно – быстро отказался. Утром Бабаев попрощался со всеми – одарил всех, мне презентовал аж ящик «конины» хорошей – я и не заподозрил ничего. А тем же вечером меня прямо на подходе к дому – чисто как в «Кавказской пленнице»: мешок на голову и – фь-ють, – замысловато крутнул он рукой. – Никто и не заметил ничего, чисто взяли, ну так хрена ли – у него там спецназеры в охране служили, которые языков от «чехов» перетаскали больше, чем я – из тарелки с заливным. Вот даже не то до сих пор бесит, что украли меня, а то, что кто-то же выпустил их из города: свои же продали, как девку в бордель… Хлороформом, правда, меня не усыпляли, и по голове «…с расчетом на кратковременный рауш…», – он произнес эту явно заимствованную откуда-то фразу с издевкой, – не били – придушили слегка только, мягонько так, чтобы у меня охота сопротивляться отпала. Ну и объяснили шепотком, что мне за крики будет, а после поста уж – кричи не кричи. Но не проверяли же нас, хоть и должны были, знаю!!! А, да ладно… Вот так я у Бабаева и очутился, на него работать стал. Сказать, что мне у него там плохо было, – так нет. Все, как он и обещал, выполнил. И жилье, и жратва, и девки веселые. – Он поморщился. – Только все – в пяти минутах от него. Я же ему, дурак, сам после той удачной реанимации распинался, сколько кора мозга живет без поставки кислорода и как холод замедляет процесс умирания. Вот так и повелось, с ним всегда рядом баллон с кислородом, мешки со льдом, чтобы, значит, как если что, сразу его обложить, и я в качестве, так сказать, обслуживающего механизма. Можно было бы и к этому привыкнуть, моя тюрьма была все же, по нынешним меркам, сверхкомфортабельной. Да чего там – знаю, что многие мои коллеги с радостью согласились бы на такую работу – ни хрена не делаешь в общем-то, а все у тебя есть. Я ему только для реанимации и нужен был – все остальное у него другие доктора выполняли: и хирург у него был личный, и терапевт. Один нюанс, правда, все же существовал: в первый же день моего пребывания в этих, так сказать, гостях Бабаев громогласно объявил всем своим слугам, что доктор вот этот – его спасать будет, если что, за что ему всяческий почет и уважение оказывать следует, но если все же не спасу я пресветлое тело, то его, Бабаева, сразу упокаивать не следует, а следует его в недоупокоенном виде оставить с доктором поговорить, причем для разговора доктора ему подавать частями, начав с неумелых рук, тщательно сохраняя все остальное. Ну а потом уж и весь организм предоставить. Не сомневаюсь, Бергман – начальник охраны у него был, то ли немец, то ли еврей – выполнил бы указание в точности. Преданный был, как собака, за то, что семью тот его спас. А рано или поздно сей счастливый момент наступил бы – ишемическая болезнь сердца у Бабаева была как минимум второго класса, жрал он водовку, как не в себя, и брюшко было солидное, не курил, правда, только. Только и дамоклов меч тогда страшен, когда периодически все же с волоска того срывается и кого-нибудь рядом протыкает, а так – висит себе и нехай висит, сколько вкусного еще вокруг.
Но меня скорее напрягало не это, а то, что скукотища там была смертная. Ты же знаешь, – обернулся он к Старому, – в реанимации, как и в пожарных, как и в спецназе каком-нибудь, – привыкаешь к адреналину, без него потом как без наркотика, да и есть это в общем-то тот же вид наркомании. Кто в горы лезет, кто на Север едет, кто на байке каком-нибудь голову сламывает – а все для того, чтоб наркотик тот заполучить. Да и деквалифицируешься без практики быстро. Колюня наш уж на что крутой анест был, а «ушли» его в главные врачи – и все, через два года «потух», надо было, помню, наркозик небольшой дать, а у него руки дрожат. А тут кто чем занимается: кто строит, кто машины варит, кто на морфов охотится. Один я мозоль на пузе ращу. Так что я и рад оказался, когда ко мне одного охранника бабаевского приволокли – он совсем доходной был, подстрелили его где-то. Ну я и давай по старой памяти изгаляться – подключичку ему ставить, гормоны-растворы. Мне ж там цельный реанимационный зал оборудовали, все, чего заказал, – все привезли, в двух экземплярах. А на ту беду у Бабаева приступ случился. Его ко мне волокут, а я там над охранником его колдую. Бергман даже не говорил мне ничего – просто стрельнул парню в голову и со стола сбросил. Как тряпку ненужную. «…Ваш пациент, доктор, не он…» – с горечью передразнил он кого-то невидимого. Вот после этого случая я и решил свалить.
Как-то резко понял, что если дальше останусь тут с ними, сам на них похож стану. Ну и свалил, вернее, попытался. Бергман у Бабаева не зря начальником охраны хлеб ел и все мои намерения «просчитал» еще тогда, когда с пистолетом в руке над телом своего подчиненного в том зале стоял. О чем мне и сообщил, почти ласково, перед тем как коленную чашечку мне сломать. Если подумать – Бабаев тогда на риск пошел: пока у меня нога заживала, он без реаниматолога вынужден был обходиться. Ну хозяину, чтобы псы боялись да службу верно несли, иногда приходится рисковать. Да и быстро все на мне зажило, а ходить, вернее, ковылять научился – вот и ладушки, готов лепила к труду и обороне, а что стоять ему больно, так не хрен от хорошего хозяина бегать, порядочных людей не спать заставлять. Я вот раньше думал: как это раб в Древнем Риме жил? А выяснил – ничё, нормально так, привыкаешь, о тебе заботятся, берегут, стараются не сильно покалечить, ежели что… Потихоньку и сам начинаешь считать себя рабом, хозяину обязанным…
Раз в полгода ездили мы в большой осмотр – Бабаев справедливо считал, что без хозяйского глаза на местах может беспорядок учиниться. Два раза с ним мы съездили – нормально прокатило. А на третий – Наследникам попались.
– «Трижды рожденным»? – хмуро спросил Крысолов.
– Им, яти иху…
– А Наследники – они кто? Серега что-то говорил такое, да я не понял тогда, – смущаясь, спросил Артем.
Самовар уже закипел, и Дмитрий заварил в громадном, не меньше трех литров, заварном чайнике зеленый чай. Крысолов, правда, попросил себе кофе, «если есть», и Дмитрий, молча кивнув, достал откуда-то из сейфа невскрытую вакуумную упаковку. Крысолов стал было отнекиваться, говоря, что на большее, чем какую-нибудь растворимую бурду, и не рассчитывал, но Дмитрий, лишь улыбнувшись губами, одним ловким движением ножа взрезал брикет. Оттуда пошел такой одуряющий запах, что Старый смущенно крякнул и тоже попросил себе «потом» налить. Зеленый чай прогнал сонливость. Он чем-то походил на тот, что у них в деревне пили, – разве что в их, деревенском, трав было побольше – отец и чабрец мешал, и зверобой, и мелиссу. Как-то он там…
– …Секта это, – вернул его обратно голос Крысолова. Артем смутился: вопрос задал, а сам поплыл, как малек. – После Хрени чего только люди не понапридумали себе, ну впрочем, как и всегда. И меньших поводов хватало. А тут такое: цельный Песец! Самый натуральный, без подмесу! В Питере уже на первой неделе людоеды появились, причем с обоснованием. От них потом, кстати, и нелюди пошли.
– Не, нелюди – это еще в Бурковской вотчине, – не согласился с ним Старый.
– Ну… может… А Наследники – это те, кто до Хрени всякими болячками страдал, особенно вирусными, а их не так мало оказалось. Тут тебе и вирусный гепатит, и бешенство – этих-то, конечно, совсем мало было, но были. А главное – спидяные. Тех-то оказалось куда как с избытком. И отнюдь не все из них были педерастами большинство как раз обыкновенные люди, хотя, конечно, и эти там были, и нарики… Где-то на Урале у них там центр был, типа реабилитационный, учили их к этой жизни приспосабливаться, под патронатом не то мормонов, не то иеговистов, не то каких-то еще сайентологов – из самой Амеурыки. И как все удачно легло – после Хрени те, кто был до нее обречен, оказались спасены: чудо, не иначе! От зомби тоже отбились – второе чудо! Ну а третье, вернее, первое чудо – ясен пень, то, что пошли они «Единственно Верным Путем», потому и уцелели, когда весь остальной мир в зомбинско-сатанинских лапах корчился. Что самое смешное – их заправилы, которые всем там руководили, со Штатами связь держали, да и по Интернету эта новость одной из первых проскочила, – те, кто их в «Russia» отправлял, зомбанулись в первые же дни, всей своей камарильей. Да только что это секте – быстро объявили, что они были отступники и лжеучителя. Секте же что: им на сто восемьдесят градусов развернуться – как два пальца об асфальт. А в Библии чего хошь найти можно, если захотеть, и как угодно это обосновать. А они мало что Библию – еще и Коран за уши притянули, и даже, по-моему, что-то из восточных религий. Бывшие нарики и так очень психообработке поддаются, если, конечно, окончательно мозг не проширяли, только потому, что воздействию наркоты уже подвержены были, а значит, равно одинаково из них можно сделать и ревностных баптистов, и добрых католиков, и буддистов, и сатанистов.
– В тех же Штатах не зря тех, кто калипсоловый наркоз получил – хоть бы и с целью анестезиологического пособия при аппендиците, – ни в ЦРУ, ни в ФБР уже не брали, как подвергнувшихся воздействию наркотических препаратов, – вмешался умолкший Дмитрий, и Старый согласно кивнул.
– Ну а при умелом использовании нейролингвистического программирования… а, да, ну короче, хорошо они говорить умели, понятно? Да и наркотики те же никто не отменял, тем более что использование их стало в разы безопаснее. В общем, быстро там организовалась община, да еще и оружием они разжились. Дисциплину установили – будь здоров! Заодно спасение выживших организовали, снабжение – в общем-то, для любой секты дело не то что привычное, а цель жизни, можно сказать, отчего так здорово и получалось у них все… да и сейчас получается. Вербовка новых членов пошла – а чего не вербануться, если тут поят-кормят-защищают? А самое главное – вера-то у большинства вполне себе искренняя была – вчера дочь твоя при смерти лежала, врачи-суки нос воротили: «…Безнадежная… пересадка печени только и поможет… в Германии… сто сорок тысяч евро…» А вот братья сказали – «они наследят Землю», и «отвергнутый камень – во главу угла будет положен», – и точно: те, кто отвергал, вон друг дружку доедают. И сильные и богатые, а доча – вот, здоровенькая, и не болит у нее ничего, и желтуха пропала – печень вообще быстро восстанавливается, если поражающий фактор убрать. Соответственно и алкоголики «исцелились», и нарики, кто полегче. Ну и пропаганда – дело великое, особенно когда можно каждый случай исцеления, и не только от вирусных заболеваний (а они пошли скопом после Хрени), приписывать себе и трубить об этом на всех перекрестках, тем паче когда люди на фоне Всего Этого чуда жаждут. Главное, критерий отбора четкий: кто помер – не уверовал до конца. На таком фоне вера самая что ни на есть подлинная получается. Люди потом за эту веру готовы были на смерть с песнями идти, а какая разница: «Трижды спасенный на Земле – в четвертый раз на небе оживет!» А то, что народу поначалу немного, так не беда. Мухаммед тоже с кучкой начинал, а Халифат построил – о-го-го! И, между прочим, с мечом в руке, а Христос как учит – продай все и купи меч, вон почитай сам, если брату не веришь. Ну и как следствие – все, кто не с нами, – против нас, естественно. Во-первых – Пути не познали, во-вторых – Благодать в виде вируса СПИДа на них не почила. А единожды рожденный – кто для нас, братья? – да тот же зомбак, только недомертвый еще. Только гниль зомбака видна всем, а этих – лишь просветленным…
Страшное дело, когда люди веря  начинают жизнь свою и других перекраивать… Ну а там, где успех, там всегда найдутся и последователи, причем, как всегда, на первые места вылезли не те, кто больше всех верил, а те, кто и на всемирном пожарище руки погреть захотел. А тех, кто верил, – в солдаты, в рабочие, в пушечное мясо. С Урала их, правда, подвыперли, и довольно быстро, так они южнее ушли. («Кусок, когда скитался, с ними сталкивался, тоже к себе звали», – кивнул Старый.) Ну а воевать: тот же Мухаммед из пастухов свое войско сделал – и ничего вышло. А к Наследникам много всякого народу прилипать начало, и в том числе и воевавших, и с оружием. И вот в эту работу набиравшего ход механизма как горсть песка швырнули – весть пришла: в секретной лаборатории вакцину от вируса зомбячьего нашли. А с какой целью? Да ясно с какой – чтобы доча твоя ненаглядная опять на койке с раздутым животом желтая лежала, а ты сам от Благодати загнулся. Им, недомертвым, всех в мертвые перевести надо. И что мы сделаем с такими людьми, сестры-братья?.. – Дмитрий говорил уже не столько с Артемом, сколько с самим собой, явно вспоминая что-то.
Они тогда на «Арзамас-16» собирались идти, – тихо продолжил он, – про вакцину уже тогда слухи ходили: первые партии сделали еще в конце первого года Хрени – естественно, вакцина была «сырая». Первые испытания, как ни секретили, все равно, просочилось наружу, что кое-кто из «добровольцев» – на приговоренных к смерти вакцину испытывали, с обещанием в случае успеха сохранить жизнь – вместо приобретения иммунитета к «шестерке», зомбанулся спустя несколько суток. Вирус оказался недостаточно ослабленным. В общем, повторилась та же история, что и с нашей больницей, только на более высоком уровне. Если человек хочет во что-то верить, без анализа своей веры, он не то что арзамасскую лабораторию – всю планету взорвет. И с улыбкой на губах. А тут… В общем, мы тогда на самый край бабаевских владений забрались. Остановились в одной деревеньке, а ее Наследники уже несколько месяцев окучивали. И вот, незаметно так, нарисовались незаметные же люди – без камуфляжа и прочих прибамбасов, без оружия даже, и предложили Бабаеву: «Путем пойдешь?»
Тот, даром что феодал, а смикитил сразу – увиливать стал: да я бы с радостью, да вот погодить бы… Назад вернусь, уж тогда… Так, может, материально поможешь, брат недорожденный? В деле Пути-то?.. И вот тут он впервые за не знаю уж сколько лет ошибку совершил – жаба его задавила. Пожалел своих «хаммеров» и бэтээра. Вот отдай он все, чисто со стрелковкой останься, а даже и без нее, купил бы, или отобрал, или пообещал бы кому чего потом – живым бы ведь вышел тогда, наверное… нет, юлить начал: ах, дорога, ах, зомбаки, ах, морфы. Последний хрен без соли доедаю… Что интересно, ума на то, чтобы сразу на хрен не послать, хватило. А вот на то, чтобы сообразить, что  за людишки с ним вежливо разговаривают, – уже нет… сильно на нем сказалось то время, когда он полновластным королем ходил. Когда никто ему ни в чем не мог противустать… А он с ними попробовал по правилам своего, добедового, времени сыграть, когда он олигархом всего лишь был… те покивали, согласились и ушли. А уже через десять минут после их ухода на нас и налетели. Первую волну-то бабаевские опричники в момент срубили, да пока недобитых зомбаков отстреливали, с тыла основные силы Наследников и ударили. Первые – отвлекающие были. А попробуй на них не отвлечься, если на тебя шеренга бежит, от живота стреляя, а от криков: «Четвертый! Четвертый! Четвертый!» – в ушах звенит едва ли не больше, чем от стрельбы. Охрана у Бабаева была, я ж говорил, неплохая, да и у Наследников ребята оказались не хуже. Ну а дальше разговор короткий: Бабаева – зомбакам на корм, всем остальным, кто в живых остался, – быстро-быстро выбирать: или с Наследниками идти, недорождение искупать, или – вон ваш хозяин, можете к нему присоединяться. Главное, знали уже ведь откуда-то, что, если позвоночник сломать, зомбирование наступает не сразу, даже если человека заживо жрут.
– Это из Штатов пришло, а у них, видать, сохранились с ними контакты кой-какие, – уверенно сказал Крысолов.
– Не знаю, но картинку эту до сих пор помню. – Дмитрий как-то передернул плечами и умолк на несколько секунд.
– Ну а дальше – рабу хозяина сменить проще простого. Я и не сопротивлялся даже, произнес формулу про пророков и предвозвестников Пути, лично спастись обещал, за что братьев и поблагодарил, – на том мое обращение и закончилось. Охранники тоже как один записались: пример больно уж наглядный был. Может, Бергман бы отказался, думаю, да его во время боя убили. Что интересно, кое-кто из бабаевских думал, что вот сейчас – скажу, а потом – убегу, да и наплюю на все это… Точно, как, наверное, и многие из власовцев думали, перед строем в концлагере выходя: сейчас мяса поем, а потом уж… А потом до конца войны вместе с фашистами воевали – ну недосуг все как-то убежать, завтра, может. Или послезавтра. Здесь первый шаг важен и они сделали его, когда смотрели, как Бабаеву ноги объедают. А чтобы не задумываться сильно потом, кто ты был и где ты теперь, некоторые такими ярыми последователями Пути стали – только держись! Ну проще оно женщин да детей стрелять, если сам себя убедил, что так надо для Пути, которого ты раньше не понимал, а теперь вот проникся… Сразу на «шешнашку» они не пошли, готовились. Нас всех, новообращенных, в лагерь загнали, километров двадцать оттуда был у них. Ну и подготовка там была – я такого и представить не мог: чуть ли не круглосуточные тренировки вперемешку с проповедями.
– А Бабаева, что ж, так и не хватился никто? – с недоверием спросил Крысолов.
– Отчего ж, хватились, – усмехнулся Дмитрий, – сам-то я не был там, а слухи доходили: приезжали, разбирались – а нет Бабаева. Был, ясное дело, был, немножко погостил и во-о-н туда укатили они все. И пропали, говорите? Ай, жаль, какой же человек был! Понятное дело, если бы хорошенько поспрошать, да просто расследовать это дело, как раньше, – и выяснилось бы все. Да только как Бабаев исчез, за его наследство и перегрызлись все в один момент. Быстренько его область на три удела раскололась, в каждом по своему клану, причем в одном из уделов князьком стал паренек, шибко сочувствующий Наследникам. Так что мыслишка у меня имеется до сих пор: точно ли случайно Бабаев тогда в той деревеньке оказался? И как это они так быстро его придавили – уж не потому ли, что заранее знали, к чему дело идет, ну или прийти может?
Опять же толком никто и не знал ведь, куда хозяин делся: может, с девками на дальнем хуторе от дел решил отдохнуть, – а грызня уже пошла. Как по сигналу какому. Ладно, это все без меня происходило, а я тогда у Наследников «Курс молодого неофита» проходил. Там среди них кого только не обреталось – и врач был один. Узнали они, что я тоже доктор, да еще и реаниматолог, головами покивали, хоть и не совсем дело так уж нужное, – Путем ходящие смерти не боятся, – но все же и не бесполезное совсем: каждый делу Пути должен в полной мере послужить. И если нужно еще в скорбях здесь помучиться – надо, значит, так. Опять же «просветленным» надо за собой людей вести, Письмена толковать, недорожденных обращать – дел, короче, выше крыши, а кадров мало, да и не может быть их много – не каждый может «просветленным» стать, ох, не каждый… Ясное дело – «просветленных» и спасать надо в первую очередь, дабы без пастухов волки стадо не расхитили. Ну плюс и увечья мои сгодились, хоть и не в полной мере, а почила на мне Благодать, так что достоин я оказался «просветленных» лечить, а заодно, смену себе готовить. В общем, хоть по полигонам меня не гоняли, а сутки забиты были до предела – с пяти утра, как встал на чтение Письмен, так до полуночи хрен ляжешь. Лечи-учи. Каждые четыре недели – группа курсантов, которых я должен научить правильно оказывать первую медицинскую помощь. В конце цикла – обязательная госприемка, с показом, в почти боевой ситуации, правильности наложения жгута, повязок, правильности транспортировки – ну все, короче, по правилам военно-полевой хирургии.
– А «почти боевой» – это как? – удивился Старый.
– «Почти» – это значит, что кое-кто из недорожденных, кто упорно сомнения какие испытывает, колеблется, проверен может быть, точно ли тот камень он, что во главе угла лежит. На любое ли испытание готов? Камень ведь крепок. Что ему, камню, сделается от перелома бедра, скажем? А заодно и братьям курсантам помощь будет, а мы их проверим, точно ли умеют они шину накладывать. Не дрожат ли ручки-то, как бинтик вяжется, не забыл ли валик в подмышку заложить… Ну а кто совсем провинился – тому испытание построже надо. Вот хорошо бы его в комнате одного оставить и, скажем, вскрыть ему артерию плечевую или бедренную, а через минуту-другую в эту комнату курсанта запустить, со жгутом в руках. А потом закрыть их, на полчасика так, для пущей надежности… Главное, зайцев при этом убивается – в лодке деда Мазая столько не сидело. Если выживет человек после такого – с колебаниями у него резко как-то прекращается, и Путем он идет строго прямо, не отклоняясь ни на миллиметр. Ну а не выживет – вот тебе и Высшая Справедливость рассудила: отделились зерна от плевел. Заодно и нерадивого курсанта на переподготовку отправлять не надо – все оценки ему свежеиспеченный зомбак проставит: зубами на теле. Опять же какой наглядный пример пользы знаний подается всем будущим курсантам. Ну и мне – стимул для большего рвения, потому как за каждого недовыученного курсанта платить надо. Это, значит, соблазнился я чем-то. А что в Письменах сказано: «…У соблазнившегося – да отнимется». Ну а что отнимать, то «просветленные» знают. Насчет меня они так решили: за каждого такого «недоделанного» курсанта – пальчик надо отнять. Главное, говорю им, гадам: «Вы хоть с левой начните!» – улыбаются только, с-суки… Правда, я только мизинец потерял тогда.
Старый удивленно глянул на руку Дмитрия, и тот пояснил:
– Не, это потом уже, когда они лабораторию разгромили, ну и их, соответственно, к ногтю прижали. А так – за все пять выпусков – только один мизинец: хороший результат подготовки, я считаю. И вот только когда я свой палец отдельно от себя на столе увидал, дошло до меня наконец-то: меня и дальше будут по частям резать, жечь, ломать – не эти, так другие – до тех самых пор, пока я не готов буду за свою свободу драться и умереть, если потребуется. Удивительно, что мне так много времени на это понадобилось: больше года уже Хрень шла, а я только-только допер, что виновник всех моих бед не зомбаки, не вирус, не Наследники или князья удельные, а сам я. Самое интересное, я понял, что и до Хрени в точно таком же положении был – когда на кухне за рюмахой на маленькую зарплату жаловался, на засилье бандитов, на олигархов всесильных и ментов продажных. И решил я, что надоело мне это все. В общем, потихоньку я громче всех орать стал на собраниях их. Насчет «просветленных» я сразу понял, что мне с ними не выгорит: те бы мне оружие хрен доверили, даже если бы я самолично на Пути верстовые столбы поставил аж до самого Нирво-рая.
Был там у меня курсантик один, паренек – вроде него возрастом. – Он кивнул на Артема. – Я его сразу выделил: если бы его в студенты-медики – замечательный из него лекарь бы получился. Ну сам знаешь, есть такие ребятишки: на лету схватывают, ты их учишь – и сердце радуется. И смотрю, он тоже мне в рот смотрит, а самое главное – нравится ему учиться. И одновременно с этим – насчет Пути – упертый уже до предела. У него за месяц до Хрени – полиомиелит развился: завезли к нам работяги из Средней Азии то, что при Союзе забыли настолько прочно, что даже нам с тобой в институте лишь по учебникам клинику учить пришлось. Если бы не вирус – быть бы ему, в лучшем случае, калекой в коляске – все к тому шло у мальчонки из семьи технички. Он мне сам говорил: «Молился я сутки напролет», – и надо же было так совпасть: не православный наш батюшка ему в то время подвернулся, не католики-баптисты даже – Наследнички в его больнице объявились. Аккурат за сутки до Хрени. То есть тогда они не Наследники были, да какая разница шестнадцатилетнему парню, прикованному к кровати, если вскоре после молитвы брата он начинает чувствовать ноги, которые до того колодками лежали, а еще через день он ходить может и на своих ногах к машине идет, на которой за ним братья приехали от зомбей спасать, в которых все твои неверующие друзья по палате обернулись. Ну плюс обработка – рассказывает он мне о Пути, а у самого глаза как фары-галогенки горят.
А талантливый человек талантлив во всем – на нем это лишний раз подтвердилось: Письмена эти долбаные, неизвестно кем писанные, на память страницами целыми цитировал. А уж стрелял: хоть из пистолета, хоть из винтовки, хоть из чего – снайпер, одно слово. Он вроде в секцию какую-то стрелковую ходил до Песца. Я к нему и подкатился – типа, вот бы и мне подучиться, а то война придет, а я Путь не защищу. Пару фраз специально для него выучил, из Письмен его любимых. Он и поверил мне, втихаря «макарова» принес, этого самого вот. – Дмитрий кивнул на кобуру, пристегнутую прочным кожаным ремешком к его поясу. – После занятий оставался со мной, типа дополнительные знания желает обрести. Он вообще учиться любил, так что никто ничего и не заподозрил. Я немного с оружием уже у Бабаева научился обращаться, когда с ним катался, показывали мне охранники его, ну а Олежек меня вообще поднатаскал. Сначала на «пустом» стволе он меня дрессировал, потом и на стрельбище – уж не знаю как, но договорился он с кем-то, а ему много чего доверяли, особенно после того как он, глазом не моргнув, целой семье головы поотрубал, за неверие. Он меня с левой руки стрелять и научил… Ну а тут и поход на «шешнашку» созрел.
– Как тогда никто не сообразил, куда они нацелились? – недоуменно почесал затылок Старый.
– А у них там как у кочевников из Великой степи было – вот ходят слухи, вот готовится что-то, но до поры до времени тихо, пока гонец со стрелой, или чем там еще, не прискакал. Вот тогда сразу все роды и колена поднялись  – и на Киев, на Константинополь там, – ну или на «шешнашку». А с учетом того, что у Наследников, считай, все во врагах ходили, попробуй пойми, к кому они собрались, – пожал плечами Крысолов. – Разведка, конечно, работала и у вояк, и у людей Анзора, и в самой «шешнашке», только, как и перед Второй мировой, кто-то думал отсидеться, кто-то даже рад тому, что на соседа нападут. А кто-то прикидывал даже, как с этого себе кусок урвать можно. Попытки объединиться были, но так все через задницу шло – короче, опомнились, только когда вертушки Наследников с воздуха лабораторию крошить начали. Где они эти «Ми-24» взяли, до сих пор не знаю.
– С Украины. Наколку им кто-то дал на эту базу – она типа перевалочного пункта была, через нее вертушки с Белоруссии, с ремонтного завода из-под Орши, на Ближний Восток шли, и как раз перед Хренью туда две машины загнали. Персонала там было немного, никто оттуда не ушел, так и зомбанулись там все. Ну а потом забылось как-то про базу эту, пока Наследники про нее не пронюхали, уж не знаю откуда, – пояснил Дмитрий.
– Скорее всего, кто-то из летунов уцелел, а потом к Наследникам прилепился, – предположил Старый, и Крысолов задумчиво кивнул.
Откуда-то снизу донесся приглушенный выстрел. Крысолов, Старый и даже Артем привычно напряглись, но Дмитрий даже ухом не повел.
– Зомбанулась-таки бабушка, а может, ваш, на операции… Хотя вроде не должен бы. Ну не судьба, значится. Вот все думаю стенки чем-нибудь обить, чтобы не так слышно было, а руки все не доходят, – пожаловался он Старому.
Дверь в ординаторскую открылась, и в комнату заглянула та самая девчонка, Варька.
– Здравствуйте, – кивнула она всем. – Дмитрий Васильевич, я там все уже, в 17.40 бабушку констатировала. На операции тоже все нормально, хорошая анестезия получилась. А можно мы два часа, как положено, выдерживать не будем, а то там «скорая» на деревню отъезжает, машины не будет, а у Тарасовны спина болит? А так бы до морга довезли…
Дмитрий поморщился:
– Сама же говоришь: «положено»… – Но, по-видимому, раздобрев от коньяка, великодушно махнул рукой: – Ладно, полчаса подержите – успеваете? (Варька обрадованно махнула русой челкой) – и вывозите. Тело только в ящик положите, и крышку завинтите, а то будет, как в прошлом месяце, когда там зомбокрысак объявился, – крикнул он ей вдогонку. – И, это, скажи на кухне: пусть пирожков принесут.
– …рошо! – донеслось из-за двери.
– Столько всего после Хрени пришлось нового придумывать, – пожаловался Дмитрий Старому. – Вот с телом тоже: раньше покойника можно было в деревянный ящик положить – и все, защита от обычных крыс, если только не оголодали они совершенно зверски, была вполне достаточной. Обыкновенная крыса себе до корней стачивать резцы не станет. А зомбокрыс – с легкостью. Сутки напролет будет грызть, лишь бы до корма добраться. И даже с дератизацией этой: раньше почем зря эту отраву везде клали, а в морге – так особенно, чтобы не погрызли крыски покойничка-то. А сейчас – потравить живых крыс, чтобы заполучить куда более опасных мертвых? С другой стороны, они медлительные, их уничтожить проще, лишь бы зомбокрыс не морфировал. Ну слава богу еще, что они сами додумались своих мертвых кончать, а то, при их численности и распространенности, и из людей бы никто не уцелел.
– Ну не зря же одно из самых умных млекопитающих… Нет, я всегда знал, что крыса – умная тварь. Не зря они в церквях лампадки с маслом выпивали, хвост в них окуная и подруге давая слизывать. Но чтобы вот так вот, чувствуя близкую смерть, не забиваться в угол, а наоборот, не противиться, пока твои товарищи у тебя, еще живой, лапы отгрызают, – чтобы ты после смерти никого не могла догнать…
– Так они и раньше жертвенностью отличались, еще когда одна крыса пробовала незнакомую пищу, чтобы своей возможной смертью уберечь всех остальных. Вот как они ее выбирали – по жребию, что ли? Почему все остальные терпеливо ждали, пока камикадзе не сдохнет или не выживет? Мы с ними на планете бок о бок миллионы лет живем, теснее, чем с собаками, а знаем о них куда меньше, чем о каких-нибудь нематодах. Да, кстати, а ты знал про это? – Старый быстро рассказал Дмитрию о «лесных санитарах».
Тот кивнул:
– Говорили мне местные, а я и по крысам это видел: выводили они своих дохляков то на людей, то на кошек. Сама, зараза, порскнет в сторону, а зомбак врагу достается…
Дверь открылась, и внесли пирожки. Артем и Крысолов, правда, чего-то от них отказались, а вот Дмитрий и Старый – ничего, умяли за милую душу, прихлебывая кто чай, кто кофе.
– …Да. Так вот, нас с запада бросили – во второй волне… ну собственно, бросили не меня, я в тылу был, типа вроде отдельный медбат. Я ж говорю, к Наследникам кого только не примазалось, в том числе и профессиональных военных, причем реально повоевавших, а не просиживавших штаны в академиях. Так что нормально у них было и с тактикой, и с обеспечением, без чего ни одной войны не выиграть. А вот со стратегией они все же просчитались. Не учли они, что так долго защитники продержатся, что к ним сможет помощь подойти… Опять же бандюкам доверились, а у тех закон бандитский: пока ты на коне – мы с тобой. Ну а как ясно стало, что зажали Наследников-то и шандец реальный им наступает, те их и кинули. Слиняли по-тихому в кусты – и вся любовь.
– Мы там тоже были, – кивнул головой Крысолов, – только мы с севера тогда подошли, вместе с «огневиками». Ну из «Пламени». Еле-еле успели, только все равно из защитников «шешнашки» уцелела разве только четверть. Один из вертолетов сам на город свалился – летун, видать, не из лучших был, а второй «огневики» из ПЗРК сбили. Ребята после того, что там увидали, – ой, лютые были.
– Могли бы еще тогда встретиться, – качнул головой Дмитрий, – даже не знаю, было бы это для меня лучше – могли бы под горячую руку тоже того, «четвернуть».
– Наследникам тогда крепко по зубам дали, половину вожаков их в «долгий танец» отправили, они после того куда как тише стали, – проговорил Крысолов. – Вот только к добру или худу? Так-то они в открытую себя заявляли, а теперь по углам ютятся, исподтишка норовят. Вроде и центра единого нет у них, а все же откуда-то координируются, сволочи. Особенно там, где власти надежной нет, – там и шебуршатся. Прошлой осенью весточка пришла: где-то возле Саратова плотину на водохранилище прорвало, три анклава – как корова языком. А стали разбираться – так взорвали плотину-то. И слухи пошли в окрестных поселках гулять: скверну смыло, ну и все прочее про третье рождение и Путь. Сидят где-то, гады. А ты как уцелел-то, я ж говорю – ребята лютовали?
– Нас тогда минометами накрыло, – ответил Дмитрий. – Осколком мне второй пальчик отхватило, как нарочно. Ну и шандарахнуло взрывной волной. Отключился я на ненадолго. Очнулся – стреляют рядом. Мне туда и на хрен бы надо, да сзади палатка наша армейская горит, барахло мое медицинское, а у меня об огне, ну не самые лучшие воспоминания, да и не пройти там было. Так что давай я в другую сторону пробираться, от пожара подальше. Подобрался ближе, гляжу, Олежек мой из пулемета строчит. Меня увидел, заулыбался: «Ой, хорошо, что вы живой, коробку с лентой принесите, прут они сильно!» «Хорошо, Олежек, – говорю, – сейчас…» – и с левой руки ему в голову. Как учил он меня… А сам в сторону, глянул только, куда он стрелял: человек десять он там точно положил – я ж говорю, талантливый был. В суматохе я и ушел тогда как-то. Мелькнула было мысль, подождать там тех, с кем Наследники сцепились, да только столько раз уж я обжигался, причем в самом прямом смысле, что не захотелось мне ни с кем: ни с белыми, ни с красными. Вот с тех пор я один, как волк какой. Ни с кем, ни против кого не иду, но живым меня теперь ни одна тварь не возьмет. Ни рабом, ни слугой, – а понял я, что всю жизнь свою кем-то из двоих и был все время… Я этого в общем-то никому еще не рассказывал, как сюда вышел. Сегодня вот только: вас увидел – и выговориться захотелось.
Над столом повисло молчание, которое нарушил Старый:
– А девчонка эта, что забегала, Варька, так ты ее назвал, она кто? Для доктора – так молодая еще вроде. А на сестру не тянет.
– А, это приезжая, студенточка из Москвы. Там два курса меда закончила, а сюда к деду незадолго до Хрени приехала. Да так и осталась тут. Толковая девка, чем-то мне все время Олежека напоминает: тоже учиться любит. Ладно, пойдем посмотрим, как там ваши ребята поживают.
– А можно? – засомневался Крысолов. – Ну реанимация все же, режим.
Дмитрий хмыкнул:
– Ну и чего, реанимация? Даже до Хрени замечено было: там, где режим, скажем так, блюли, но не усердствовали, результаты лечения в плане гнойных осложнений были лучше, чем там, где на этот самый режим молились и за каждым микробом с ультрафиолетовым излучателем гонялись. И чем сильнее гонялись, чем больше мыли-драили, антисептиками поливали, тем злее флора была. Взять тот же МРСА – метициллин-резистентный стафилококк ауреус, золотистый стафилококк. Появился он отнюдь не в зачуханной сельской амбулатории, а в солиднейших клиниках Штатов, где, казалось бы, за режимом следят куда как истово, и сразу дал жуткую смертность, потому как никакие антибиотики пенициллинового ряда его не брали. Парадокс?
А никакого: естественная микрофлора человека в условиях, когда ее не «плющили» антибиотиком, не мутировала, мало того: любой мутант – это в общем-то неестественно. Не должен обычный стафилококк в обычной жизни «уметь» пенициллин разлагать, а каким-нибудь тетрациклином питаться – это для него так же чуждо, как, скажем, человеку – иметь третью руку на животе. Микроорганизм с таким умением вреден для всей популяции своих же сородичей-микробов в обычных условиях, потому что часть ценных ресурсов, необходимых для жизнедеятельности, будет тратить на выработку «ненужных» ферментов – не так уж часто в природе встретится высокая концентрация естественного пенициллина. А потому такого мутанта обычная же флора «задавит» и размножиться не даст. До тех пор, пока не появится вокруг вредная среда с высоким содержанием антибиотика.
Вот тогда шибко «умные», не умеющие пенициллин разрушить, вымрут, а в живых останется один «урод», который не «пахать», а «стрелять» учился. В наших больницах, в отличие от американских, режим не так чтобы сильно соблюдался, а потому и вспышек таких лютых, как у них, не было. Ну и мы соответственно ведем себя так же – моем, конечно, стерилизуем, но без фанатизма. Так что не бойтесь, пошли. – Он первым встал и, прихрамывая, вышел из ординаторской. Трое уцелевших бойцов команды потянулись за ним. Артем встал с кресла и с удивлением почувствовал загудевшие ноги – вроде и не сильно много прошел сегодня, на охоте куда как больше приходилось отмахивать, а уставал там он меньше. Поделившись этим наблюдением со Старым, он получил короткий ответ:
– Адреналин. – Видя, что Артем по-прежнему смотрит на него, Старый вздохнул: – Артем, тебе надо учиться. Ты хороший боец и товарищ, но… чем дальше, тем больше напоминаешь мне какого-нибудь Виннету, а опять вот… Понимаешь, есть вещи, которые обязан знать любой человек, вне зависимости, кто он по профессии, просто для того чтобы уметь общаться с разными людьми. Есть список книг, обязательных для прочтения любым человеком, и даже сейчас он необходим. Сейчас даже больше, чем прежде. Иначе уже твои дети будут поклоняться духам ветра и воды, а внуки – выть на луну. – Видя, что щеки у Артема вспыхнули, он примирительно положил руку ему на плечо: – Не обижайся, пожалуйста. Тем более что твоей вины в этом нет – ни в Хрени, ни в том уровне образования на селе, который устроили наши начальники до нее. И, скажу я тебе, масса людей, гораздо образованнее тебя, то есть так они сами про себя думали, богаче и старше тебя, тоже не ответили бы мне, кто такой Виннету, хотя стреляли они куда хуже, чем ты. А самое главное – это поправимо, учиться можно в любом возрасте. Мой отец рассказывал, что его отправляли учить семидесятилетних стариков грамоте – и люди под конец жизни выучивались читать и писать! А для них это было куда как труднее, чем для тебя.
Тем временем они догнали ушедших вперед Дмитрия и Крысолова.
– Это что же, – спрашивал Крысолов, – значит, когда мы всякими «Сейфгардами» и «Протексами» руки и детей мыли, мы тем самым микробов-«мутантов» «воспитывали»?
– Именно. На Западе, кстати, этот самый триклозан не только в мыло добавляли, но и в синтетические моющие средства, и даже в кухонные разделочные доски, пока не спохватились: чего это инвалиды и пожилые с ослабленной иммунной системой резко мереть стали, несмотря на то что у них такая крутая защита в виде триклозана? А здоровая чистая кожа, между прочим, и так убивает через полчаса девяносто процентов всех болезнетворных микробов. Ну ладно – тут перестали таким мылом мыться, и всех делов. А в больницах как? Все старые врачи с ностальгией вспоминали времена, когда самая крутая пневмония лечилась однократным введением ста тысяч единиц пенициллина. Уже когда я учился – меньше чем по миллиону четыре – шесть раз мы инфекцию не бороли. А потом и вовсе перестала она на пенициллин реагировать. Пришлось чего покруче выдумывать – микроб и к этому приспособился. Дальше: еще круче антибиотик – еще более устойчивые штаммы, еще более высокие цифры смертности, когда эта дрянь, суперустойчивая ко всему на свете, начинала «резвиться» в отделении интенсивной терапии.
Я сейчас вообще крамольную и жуткую вещь скажу: когда на нас вирус этот свалился, он нам отчасти и услугу оказал. Не будь его, так бы и шла эта «гонка вооружений», которую мы безнадежно проигрывали. Читал, перед самой Хренью, лет десять нам оставалось еще, по прогнозам, после этого большинство штаммов болезнетворных микроорганизмов стали бы устойчивы ко всему… Человечество просто не успело бы с такой скоростью нарабатывать новые антибиотики, с какой микробы к ним бы приспосабливались. И вместо Зомбопесца получило бы чумно-холерно-туберкулезно и-чего-то-там-еще песец. Смертность, возможно, была бы не ниже нынешней. В Смоленске по крайней мере из всего города пятеро после чумы осталось. Главное, фармацевтические фирмы не очень-то и заморачивались насчет разработки новых антибиотиков – человек потребляет его несколько дней, а потом либо выздоравливает, либо помирает. Куда как выгоднее какой-нибудь антидепрессант выпускать, который потребитель будет месяцами жрать, ну, на худой конец, от гипертонии лекарство или от сердца. Ну и плюс, сейчас нам в борьбе с внутрибольничной инфекцией вирус помогает. За исключением того самого случая с остеомиелитом, ну говорил я вам, руку рубанули они, помните? Так вот все остальное встречается редко. Но обнадеживает тот факт, что в последнее время случаи такие встречаться стали чуть чаще.
– Обнадеживает? – недоверчиво спросил Крысолов. – А какая тут, на хрен, надежда, если мы и зомбироваться будем, и от инфекции умирать?
– Как говорил товарищ Ломоносов: «…Если чего-то в одном месте убудет, в другом обязательно прибудет…» – достаточно корректно сформулированный закон сохранения массы и энергии, между прочим, а если серьезно: на мой взгляд, рано или поздно, но вирус станет гораздо менее опасным. Он ведь тоже, скорее всего, мутант – думаю, искусственно выведенный где-нибудь в лаборатории. И, как любой мутант, в естественной среде он проиграет естественному окружению. Уже сейчас бактерии научились сосуществовать с ним и потихоньку приспосабливаться. Мало-помалу они смогут выживать с ним, затем – жить. А потом загонят этот вирус в глухое подполье. Есть мнение, что половина нашей микрофлоры когда-то была жутко патогенной. А сейчас ничего, живет скромно так и ничем себя не проявляет, разве что в самых пиковых случаях, а так просто нормальный симбиотизм. Я думаю, что и с вирусом – как ты его, «шестерка» называешь? – будет то же.
– Так к этому природа и человек миллионы лет приспосабливались… – с сомнением сказал Крысолов.
– А за сколько лет те же микробы к антибиотикам приспособились, за пару десятков? – резонно спросил Дмитрий. – Или вон тот случай с радиотрофной плесенью – прямо в Чернобыльском реакторе вырос грибок, для питания использующий радиоактивное излучение. Где, в каких закромах природа его для такого случая держала? Или то озеро в США, на месте выработки старых шахт, в котором концентрация солей металлов настолько высока, что опустившиеся на его поверхность птицы сразу дохнут, и одновременно с этим, там размножилась какая-то слизь, преспокойно хавающая эти самые соли и перерабатывающая их в безвредные соединения. Перед Хренью появились земляные червяки, жрущие мышьяк, свинец и кадмий на свалках, и им было хоть бы хны. Помяни мое слово, то же будет и с «шестеркой». Тот же остеомиелитник – он помер в итоге. Но знаешь, когда зомбанулся? Только спустя двадцать минут! Я сам по монитору отслеживал – не было у него ни сердечной деятельности, ни дыхания, а он был, как ни странно, мертвый. Обычный мертвый. Не зомби, а как раньше. Потом зомбанулся все равно, правда, но сам факт! Природа сама справится со всем этим, главное, ей в этом не мешать. А мы в общем-то как и всегда, именно этим и занимаемся.
– Это каким еще образом? – изумленно поднял бровь Крысолов.
– Да тем самым – что мы сейчас на заводе этом делаем? Антипротозойные средства. А именно в трихомонадах живут наши будущие спасители. Там ведь сейчас не только гонококки обретаются, но и много чего другого научилось жить. Самый настоящий Ноев ковчег. Лично я думаю, что бактерии, ответственные за разложение, и будут теми самыми спасителями – поскольку они наиболее от «шестерки» пострадали. Да, рядом с ними живут и другие микроорганизмы, те же возбудители газовой гангрены, они нас гробят – пока, но параллельно все время «точат» защиту «шестерки» и, думаю, уже через несколько десятков лет найдут, как с ней справиться. А то, что кое-кто за это время и помрет из всей популяции, так итоговая цена не слишком велика за возможность просто  умереть, не доставляя остальным хлопот. Главное, им нужна защита сейчас, потом наверняка те микроорганизмы, которые будут «давить» шестерку, как она сама сейчас «давит» их, смогут жить и просто так, без трихомонадного «скафандра». А мы им не даем окрепнуть – убиваем их единственную защиту только для того, чтобы иметь безопасный секс.
Так что вполне возможно, что наш действующий заводик замедлил естественный процесс, который идет на благо всему выжившему человечеству. Не сильно, конечно, замедлил: в тех уголках планеты, где такого счастья людям не привалило, там этот процесс идет полным ходом, и, возможно, там к «шестерке» адаптируются быстрее, если раньше от инфекций не умрут… Все, конечно, не умрут никогда, но потери могут быть большими. И вот тут, правда, всегда стоит та самая дилемма – что лучше: судьба всей популяции или судьба одного человека? Вроде все и ясно, а если этот человек – ты сам? Или твой ребенок? Вот тут и начинаются рассуждения о том, что каждый человек – целый мир и даже Вселенная и негоже цивилизованному обществу жертвовать и одним своим членом, если его спасти можно. Хорошо в шахматах: жертвуешь пешку – выигрываешь качество. Так люди не пешки ведь.
Они неспешно шли по длинному коридору, и Артем с любопытством смотрел на окружающую обстановку. Когда-то давно он лежал в больнице, но помнил этот эпизод смутно. Белые стены, резкие крики медсестер: «Терапия! На уколы!», обжигающую боль в ягодице, когда туда всаживали из шприца раствор «витамина В» – боль была такой сильной, что поневоле запомнил, как эта пакость именуется… Что-то напоминало в здешней обстановке ту, но было кое-что и новое. Ну вот хотя бы что все здесь с оружием, – это само по себе неудивительно, без оружия сейчас редко кто ходит, но в движениях и медсестер, и даже моющей пол санитарки читалась скрытая готовность это оружие применить в любую секунду – пожалуй, больше даже, чем у тех охранников, что их сторожили в ночь перед операцией. Санитарку эту, сосредоточенно трущую пол, заметил и Старый – и кивнул на пистолет, висящий у нее на поясе:
– Тоже всех снабдили, ну правильно. И что, умеют?
– Ну как всегда – кто лучше, кто хуже, – но в целом справляются. Тарасовна, та, что с Варькой в смене работает, конечно, не тот стрелок. А вот у меня такая Елена есть, на прошлой неделе инфарктника завалила, глазом не моргнув. Он в туалет пошел, на толчке напрягся – и кранты… Главное, склерозник, доску забыл поставить, и не проследил за ним никто. Он и перевалился через дверь, да и пополз к остальным больным. Кто другой заголосил бы, а она – ничего. Меня позвала, спокойно так, чтобы паники не поднимать, я посмотрел – точно, зомбанулся дед, ацетончиком пованивает. Я бы и сам констатировал, так она меня сама попросила – дескать, можно мне? И запросто так – в затылок ему, он ведь как сидел, так со спущенными штанами и остался, потому и полз.
– А что ты говорил – «доска», «перевалился»? – спросил Старый.
– А, это… А вот смотри. – Дмитрий открыл дверь в туалет и показал внутреннее устройство сортира. Тамбур с рукомойником был привычным. А вот дверь, ведущая в закуток с унитазом, выглядела необычно: она была спилена наполовину, а в специально сделанные пазы косяка сверху над оставшейся половинкой была вставлена крепкая доска. Суть и удобство этакого нововведения Артем понял и оценил сразу: живой человек, сделав все свои дела, спокойно бы вынул доску и вышел бы. Зомбак же так и остался бы колотиться грудью о доску. Главное, стрелять зомбака, если что, было удобно. На задней стенке комнатушки с унитазом висело плетеное украшение из толстой веревки – как понял Артем, тоже с чисто утилитарными целями: дабы пулями не портить стенку.
– А ничего, что наполовину человека видать, когда он, ну того?.. – со смешком спросил Старый.
– Обижаешь, начальник, – покачал головой Дмитрий. – Все проверено: взору ничего недоступно. А насчет стеснительности – так в Японии вплоть до конца двадцатого века были общие туалеты: так и стояли на них иероглифы – одновременно и мужской, и женский, и ничего… Да и взять ту же нашу реанимацию: в обычных условиях человек стыдиться будет и наготу свою прятать, а так сам сколько раз наблюдал – лежат себе и мужики и бабы в чем мать родила, и вальяжно так о чем-нибудь беседуют, если могут, конечно. А на то, что у кого-то что-то там видно, – ноль внимания. Потому как форс-мажор. Ну и у нас здесь – тоже. Быстро привыкли.
Они подошли к комнате, из которой доносилось мерное наплывающее гудение. Дмитрий зашел первым, они – следом. В большой палате стояло несколько коек, на одной из них Артем с радостью увидел Куска, непривычно выглядевшего без камуфляжа. Тот тоже увидал их группу и, улыбнувшись, помахал им рукой. Вторая была крепко привязана широкой лентой к кровати.
– Порядок такой, – пожал плечами Дмитрий. – Мы, собственно, здесь почти ничего и не придумывали – руку мы всегда в реанимации фиксировали, чтобы человек случайно иглу в вене у себя не сместил. Потом катетеры, конечно, стали, только если рукой махать – он тоже перегнуться может. Так что здесь ничего нового. Разве что привязывать стали крепче.
На другой кровати лежал Банан. Изо рта у него торчала та самая трубка, которую ему запихнул Дмитрий, а от нее тянулись черные шланги к серому ящику, отдаленно напоминающему поставленный «на попа» гроб. Именно он и гудел вот так, ритмично. На передней панели ящика было прозрачное окошко, за которым вверх-вниз ходил какой-то ребристый цилиндр. По-видимому, это и был тот самый «аппарат», на который следовало посадить Банана. Судя по тому, что Банан все еще лежал на кровати, Артем решил, что «сажать» его будут когда-нибудь потом, а сейчас это дело все же решили отложить.
– Наш спаситель. – Дмитрий почти нежно погладил ящик РО-6 трехпалой рукой. – Если бы не он – половину тяжелых больных можно было бы смело упокаивать прямо на операционном столе. А то и в приемном покое. Я, когда сюда пришел и узнал, что он здесь сохранился и почти не «ерзанный», чуть не прослезился. Я, правда, не на нем начинал работать, а на «дэпэ-восемь», это уж совсем раритет был, но большую часть своей реанимационной жизни именно на «рошке» отвозился. За несколько лет до Хрени, может, помнишь, нам и «Дрегер» немецкий по гуманитарке прислали, а потом каким-то чудом и «Рафаэль» швейцарский больница купила, а толку с них теперь? Ситуация та же, что и с навороченными джипами иностранной сборки, «гелендвагенами» всякими и прочим, даже еще хуже. Автомобилей в стране всяко по-любому было больше, чем дыхательных аппаратов, и людей, умеющих их чинить, тоже. Станции сохранились, с набором инструментария и проверочными тестами даже для их компьютерных «мозгов». И все равно – где ты теперь «гелендваген» увидишь? Все на «ладах»-уазиках ерзают, а кой-где – на «запорожцах» даже. А с аппаратами ИВЛ – ну сколько нужно было мастеров для их наладки и обслуживания, их ведь не так много и было – в крупных больницах, серьезных медицинских центрах. Пропал мастер-наладчик – и все: аппараты обслуживать стало некому. А в том аппарате начинка куда покруче иной иномарки была. Я как-то раз, до Хрени еще, сказал одному нашему «постояльцу» который наш «Рафаэль» ногой пнул, сколько  этот «ящик на шесте» сто́ит, – тот не поверил: «Ты чё, доктор, за лошка меня держишь? Да за такие бабки можно пять «опелей» подержанных купить!!!» – а полетела в нем плата какая или просто датчики-расходники кончились – где взять, как починить?
И причем это сразу надо, не «потом, как-нибудь, заедем, посмотрим»: больной ждать не будет. Поначалу-то – да, навозили этой аппаратуры – не только аппаратов ИВЛ, но и другого чего – немеряно. Только хорошо, если после этой перевозки с убеганием от зомбаков по замертвяченным больницам один из двух аппаратов находился в исправном состоянии. Да и остальное достаточно быстро повыходило из строя, особенно если их пытались использовать врачи, а то и фельдшера, весьма смутно представляющие принцип их работы. Врач – он ведь только для обывателя врач, типа все врачебное знает и умеет. А посади ты того же выжившего окулиста в реанимацию – с него толку… А реаниматологи как-то кончились… А «Рошка» – она же неубиваемая, работает от сети, а не от турбокомпрессора, шаговый мотор, пневматика простейшая.
– Питерцы говорили, что немцы им чего угодно предлагали за чертежи той же «Фазы», – согласно кивнул Старый.
– «Фаза» тоже хорошая штука для искусственной вентиляции легких в полевых условиях, ну типа какие у нас сейчас, их же специально для нужд армии разработали, – согласился Дмитрий. – Трещит только сильно, когда работает. У нас за это в шутку завод, который их выпускал, не «Красно…», а «Белогвардейцем» именовали.
– Ага, – вставил Крысолов, – был у нас немчик, года два назад с купцами приезжал, типа в охране, тоже из нашего брата, охотника. Рассказывал, что больницы в Германии, ну или типа что от них осталось, первое время напоминали отстойники – типа средневековые чумные бараки, где помереть было проще, чем выжить. Сильно на них сказалась их прежняя «навороченность».
– Так это еще Новый Орлеан показал, – пожал плечами Дмитрий. – Говорили даже, что после него нашим докторам стали куда как охотнее сертификаты на врачебную деятельность выдавать, после того как их хирурги руками разводили, типа электричества нет, оперировать не можем. А наши оборудовали операционную на первом этаже, загоняли туда автомобиль и оперировали при свете фар. Не знаю, правда ли это, но байка такая ходила в нашей среде. По крайней мере мысль, как  выкрутиться из такого положения у нашего человека работала. Вот только, – жестко сказал он, – нам бы так и не «забронзоветь» в своем величии, типа они – тупые, а мы в шоколаде. Как бы этот шоколад во что другое не превратился… Я тоже с немцем одним общался, тоже с врачом, только уже с год назад: освоили они выпуск простых аппаратов ИВЛ, может, как раз на основе той же «Фазы», и, кстати, даже несколько томографов компьютерных запустили, на тот момент пять штук вроде. А у нас, при всей нашей сообразительности, и сейчас я лично только о трех рабочих томографах знаю – в Питере том же, «Пламени» и вроде в Минске. А остальные типа так обойдутся. Мы же кудесники, и так могем гематому в черепе определить, не то что немцы-недоумки. Да чего там томограф, вон в туалете рукомойник висел, видели? Там канализационная система накрылась, и все у начальства руки не доходят починить. Мы, конечно, выкрутились – рукомойник присобачили. А не было бы рукомойника – пластиковую бутылку повесили бы. А ее не было бы – и еще чего придумали. Только нормальную канализацию сделать не можем… Я вот все думаю: как бы нам опять не остаться в заднице со своей похвальбой. Да, наша привычка из дерьма конфету делать нам сильно поспособствовала, когда Хрень началась, только все же кондитерские изделия лучше сотворять из более подходящих ингредиентов, как только такая возможность появляется… Так, ну давай глянем… – Они со Старым наклонились над неподвижно лежащим Бананом, Дмитрий оттянул ему веки, и оба забормотали себе под нос что-то настолько мудреное, что даже Крысолов, недовольно скривившись, отошел к койке, на которой лежал Кусок. Тот, широко улыбаясь, зажал отверстие коротенькой трубки, торчащей из горла, – сам понял, или тот же Дмитрий показал – и у него получилось пусть и плохо, но говорить! Речь, правда, была странно шипящей и тихой, но вполне себе разборчивой.
– Как… вы?
– Да мы-то нормально, – бодро начал Крысолов, – вот Банан только немного сачкануть решил, притворяется вон, аппарат занимает только.
Куска его бодрость, однако, не обманула, потому что он помрачнел, глянул на кровать Банана и с сомнением покачал головой.
– А… Сикока? – вновь прошипел он.
– Живой, живой, – успокоил его Крысолов. – На операции.
– Серьезное… что? – напрягся Кусок.
– Ну – неловко замялся Крысолов, отводя глаза в сторону, – руку он, короче… того.
Кусок помрачнел еще больше и жестом спросил: «Куснула»?
– Не сама. У нее там… – Крысолов быстро рассказал Куску, на какого морфа они охотились на заводе. Дмитрий тоже внимательно выслушал рассказ Крысолова, который Старый дополнил малопонятными Артему медицинскими подробностями. После того как Крысолов закончил, Дмитрий сказал:
– Вы знаете, меня периодически посещает мысль, что в Песце виноваты мы все, не исключая меня. Вот даже у Марины вашей – я немного сталкивался с проблемой ЭКО, отчего и знаю, откуда это у нее взялось. Подсаживается обычно несколько эмбрионов – для гарантии, что хоть кто-то приживется. Обычно бывает, что приживается один, бывает – два. А иногда – как у нее – три, а то и четыре. А что с остальными делать? Вот и смотрят: того, кто потолще, поживее, – оставим. А хилого – «редукции» подвергнем. Убьем, короче. Вот и ей, видно, редукцию устроили – как раз накануне Хрени. Твои и мои коллеги, – кивнул он Старому, – я ведь тоже наркозы при абортах давал. – Тот хотел было что-то возразить, но в это время послышался дробный стук колес в коридоре, дверь в палату распахнулась, и в нее въехала каталка с лежащим Сикокой. Рядом с ней шла та самая девчонка, Варька, держа над головой стеклянный флакон с раствором. Лицо Сикоки было бледным, и Дмитрий недовольно крякнул:
– Эх, много крови потерял. А группа у него какая?
– Первая минус, – тихо сказала Варя. Почти одновременно с ней это хором сказали Крысолов и Старый.
– А кто у нас с такой сейчас здесь? – Дмитрий наморщил лоб. – Строков, Баландин, Иван – а, он на выезде…
– Строкова нет, он заболел, у него ж язва обострилась. А Баландин вчера только для родильницы сдавал.
– Значит, из поселка придется кого-нибудь звать…
Артем решился:
– А у меня тоже первая, резус отрицательный, – неловко сказал он.
Дмитрий удивленно поднял бровь:
– Вот, Варвара, учись у молодого человека, как правильно надо обозначать групповую принадлежность крови… Откуда знаешь?
– Я в больнице когда лежал, мне анализ сделали. Я и запомнил тогда, что я – универсальный донор, а мне только такую же перелить можно.
– Ну Артем, думаю, с тобой далеко не все потеряно, – покрутил головой Старый.
– Так, нечего кал мять, – распорядился Дмитрий, – быстро определяем.
– Да точно, у меня первая, резус отрицательный, – повторил Артем въевшиеся в память слова, но Дмитрий только нетерпеливо отмахнулся:
– Да хоть татуировку на всю спину покажи. Первая заповедь любого лекаря при переливании крови – личное  определение крови донора и реципиента, ну того, кому переливать будем. Из-за несоблюдения этой простейшей заповеди людей село – ужас, а уж легло…
– А у вас что – запаса нет? – негромко спросил Старый.
– А откуда? – пожал плечами Дмитрий. – Здесь приблизительно как и у нас – своей станции переливания крови не было, если что – доставляли из города. А в областном центре станция сгорела еще в первые дни Хрени, соответственно и все оборудование для разделения цельной крови на фракции. Людей, которые могли бы наладить подобное производство, не осталось. Кроме того, чтобы кровь, взятая у донора, не свернулась, что нужно? Правильно, стабилизатор глюгицир или цитроглюкофосфат. А кто их выпускает? Уже задача. Я по крайней мере нигде его не встречал и не слышал, чтобы кто-то заморачивался над возобновлением его выпуска. Все больше мельницы-крупорушки чинят, ну мастерские какие еще. Самому сделать? А что там в эти бяки входит? Я вон только и знаю – цитратная интоксикация, лимонная кислота, по идее, там должна быть, а в какой дозировке? Мы-то хоть выкручиваемся, заготавливаем цельную кровь и сразу переливаем, я вон всех потенциальных доноров в больнице переписал, и в поселке многих, а что в других местах творится, даже думать боюсь. После Хрени так с массой вещей оказалось, и особенно с медициной. Все тогда как ошалевшие еду и патроны заготавливали, типа молодые и сильные выживут. А про то, что и у молодых и сильных болячки могут быть, и становятся молодые и сильные со временем старыми и слабыми, уже как-то не хватало им времени вспомнить… Максимум, набивали сумки анальгином и аспирином. Поначалу-то да, хватало. А теперь как – срок годности у большинства медикаментов подходит к концу, в яд они не превращаются в общем-то, но действуют все слабее, тем более наши производители и до Хрени вовсю баловались с процентным содержанием действующего вещества. Иногда вместо положенного по норме только десять процентов клали, а народ потом удивлялся: чагой-то у них давление не снижается?
Я не говорю уж про тот же инсулин – пока он был, больные сахарным диабетом держались, а как только его запасы подошли к концу – ушли и они… так что мой знакомец Филинов продержался бы максимум год в этих условиях. Главное, и выпуск его не наладишь, потому как для выпуска инсулина нужно иметь хорошо развитое животноводство. А из чего инсулин сделаешь, если не из поджелудочной железы крупного рогатого скота или свиньи? А где там уж эти железы заготавливать, хранить, перевозить и инсулин выпускать – добро бы на мясо хватило. Да в одних ли медикаментах вопрос? Ладно, шприцы, системы для переливания и прочие там зонды-катетеры мы просто стерилизуем, все это служит многократно, даром что на них написано «одноразовое». Тем более с учетом того, что сейчас вирусный гепатит и СПИД, мягко говоря, неактуальны, даже и режим стерилизации можно использовать мягкий, не вирулицидный. Тот же катетер подключичный можно в спирту замочить – и ничего, пару десятков пациентов на нем можно пролечить запросто, пока он тупо не сломается. Капельницы одноразовые кончатся – можно их и из трубок резиновых наделать, я с такими, кстати, и работать начинал. Вот плохо, что шприцов многоразовых нигде не достать – их выпуск давно уже прекращен, ну да справимся и с одноразовыми, покипятишь их – и нормально.
– Так в чем проблема? – спросил Крысолов.
– В подготовке специалистов, – немедленно ответил Дмитрий. – Беда в том, что уже до Хрени будущих молодых врачей готовили с расчетом на современные методы диагностики – ультразвуковое исследование, та же томография, биохимия. Я сам сколько раз видел – выходит такой молодой и начинает искать у пациента кнопку, чтобы, значит, нажать на нее, а у болезного бы диагноз на лбу высветился. Если такой вот молодой попадал куда-нибудь на район, где над ним брал шефство более опытный врач, а томографа и прочих наворотов не было, – он быстро учился, если хотел, конечно, работать и в простых условиях. Учился думать, причем сам, принимать решение, нести за него ответственность. Потом, даже работая в более «цивильных» условиях, «с томографом», образно говоря, этот опыт все равно служил ему полезную службу. И томограф был для него тем, чем и должен быть, – подспорьем, вспомогательным инструментом. У нас же получилось, что уцелели действительно более молодые. Те, кто имел практический опыт, в большинстве своем легли в больницах. Просто потому что они пытались это предотвратить и привыкли в более сложных случаях идти впереди.
– Ну так это всегда было. Кто больше всех выговоров получал? Те, кто лез вперед, а не отсиживался подальше от стремного случая, – пожал плечами Старый.
– Правильно. Выжило очень много ленивых докторов! Выжило много ленивых доцентов и профессоров, лечащих больных по результатам обследования, а бо́льшую часть времени уделяющих написанию диссертаций с никому не нужными результатами, ленивых студентов, тех, кто не на «скорой» подрабатывал, а пиво с друганами дул. Раньше они разбавлялись работягами, и их лень, а часто и безграмотность могли замаскироваться. Всегда находился тот тихоня-врач, который разруливал ситуацию, пока «профессор» с умным видом тыкал пальцем в живот, и в общем-то таких простых работяг было не так мало. А сейчас их почти не осталось, а чтобы скрыть свою неграмотность, такие вот выжившие начинают из нашей профессии делать чуть ли не жреческую касту. Такого тумана напускают, а сами… присутствовал я на одном консилиуме…
Пока он говорил, медсестра в белом халате уколола маленькой металлической штучкой Артему палец и выдавила на стекло большую каплю крови. Дмитрий стал ловко макать в эту каплю уголком прямоугольного стеклышка и смешивать эти маленькие капельки с какими-то разноцветными жидкостями на маленьком металлическом кругляше. Покачав этот кругляш в руках, он кивнул. Затем что-то еще капал в пробирку из маленькой бутылочки, опять смешивал это с Артемовой кровью, наконец вынес вердикт:
– Ну что же – правда первая, и резус отрицательный. Можно брать.
Артема уложили на свободную койку и тут же привычно туго притянули руку к койке длинной широкой лентой, отчего сразу стало неуютно – как-то вот мгновенно стало понятно, что он здесь уже на правах не то чтобы пациента, но уже и не гостя и отношение к нему будет соответственное. А кобура-то у Дмитрия – расстегнутая, а у Варьки вон и вовсе – открытая…
Руку Артему туго перехватили выше локтя резиновым жгутом.
– Ну и вены! – восхитился Дмитрий. – Мечта медсестры-первогодка! По большому счету, тут и жгут, наверное, был не нужен.
Под присмотром Дмитрия медсестра, дежурившая в палате, ловко всадила в вену толстую иглу, отчего Артем зашипел, как мартовский кот.
– Терпи, охотник, – усмехнулась та. – Вечно вот вы, мужики, боли боитесь.
– Чистая физиология, – заступился за Артема Старый. – Мужчины хуже терпят боль, чем женщины, а голубоглазые европеоиды – хуже, чем, к примеру, негроиды.
Артем же решил про себя, что лучше пусть ему, как Сикоке, наживую руку оттяпают, но больше он стонать не будет ни за что, европеоиды там или не европеоиды… Из руки его по прозрачной трубке в стеклянную бутыль бежала кровь, быстро ее наполняя. Наполнилась одна, медсестра, пережав трубку, быстро заменила ее на другую, а первую закупорила резиновой пробкой, которую достала, развернув маленький серый бумажный пакетик.
– Стерилизуете? – негромко спросил Старый.
– Ага. Держу марку, хоть, по правде сказать, много где так уже не делают. Разбаловались с этим вирусом, разленились. Кой-где, знаю, даже операционные инструменты только моют. А чего стерилизовать, если послеоперационных инфекций почти не встречается? Если я прав и инфекции все же когда-нибудь снова выйдут на авансцену, мы можем получить кучу осложнений, причем внезапно. Вот чтобы такой внезапности не было, я все делаю, как в советское время учили, так и свои кадры заставляю делать.
– Да, инфекционисты не при делах теперь, – кивнул Старый.
– Помяни мое слово – до поры до времени, до поры до времени! – помахал уцелевшим указательным пальцем Дмитрий. – Ну а вообще не только они. Эндокринологи тоже по большей части без работы остались – «сахарники» быстро повымерли все, я ж говорил, а кого и по ошибке пристрелили, как того же Филинова. Кое-кого, правда, в лаборатории забрали – физиологию зомби изучать, а пуще того – морфов. Так не так много тех лабораторий осталось. Арзамасскую, к примеру, так и не восстановили. И все их материалы тогда сгорели.
– И весь запас наработанной вакцины тогда пропал, – вздохнул Крысолов. – Что-то и в других местах делали. Так с этой секретностью ведь как: такой ценностью никому делиться с другими не хотелось, да и трудно было тогда надежную связь установить. Потому всем другим – практически заново все делать надо, повторяя все ошибки.
– …В первые же полгода умерло большинство находившихся на гемодиализе, – продолжил загибать быстро кончающиеся пальцы Дмитрий, да и вообще все запущенные хронические больные. А, гемофилики – их забыл. Редко кто больше месяца продержался. Я потом видел одного такого зомбака – очень характерный. Белый как снег – без крови-то, конечно… Онкология – без лечения тоже повымирала, а новой как-то поменьше стало. Психиатрия – из их лечебниц, знаю, не уцелело практически ни одной. Те, кто выжил, в подавляющем большинстве психически здоровы и в такой штуке, как психоанализ, не очень нуждаются. Если кто и сойдет с ума в нынешних условиях – он не сильно долго протянет. Равно и наркология – их пациенты в основном ведут нынче малоподвижный образ жизни. Ну или очень подвижный – в виде морфов. А также все, связанное с современной высокотехнологичной диагностикой, за исключением нескольких крупных центров: им просто не на чем работать. В общем, все вернулось на круги своя – терапоиды, хирургоиды, гинекологи, педиатры. А, ну стоматологи, конечно, – эти при любом режиме и власти непотопляемы. Мне кажется, они ухитрились бы и морфам впаривать лечение зубов по космическим ценам – если бы те в итоге победили. Вот только, как я уже говорил, реальных практиков уцелело достаточно мало. А потому и получается как в том консилиуме, о котором я говорил…
Вторая бутылка наполнилась, и ее также закупорили стерильной пробкой. Пробку накрыли листом бумаги и крепко завязали ниткой. Первую бутылку с Артемовой кровью уже вливали Сикоке куда-то под шею.
– …Это было уже после того, как я от Наследников ушел. Осел я тогда под… там довольно большой анклав был. Ну и стал я там в больнице лекарить потихоньку. А получилось так, что там несколько ученых светил собралось выживших, чем этот анклав страшно гордился. Профессора эти и лечили там кого как. Поначалу-то я присматривался только – куда, думаю, мне с моей первой категорией супротив таких зубров лезть. У нас там было все как в крутой добайдовой клинике – халаты белые, утренние обходы профессуры и даже мониторы у кровати больных. И вот стою я у постели больного… ну я не знаю даже, с чем это сравнить. Вот помните, до Хрени были всякие там ралли Париж – Дакар и тому подобное? Вот представьте, приходит к вам человек и отрекомендовывается, что он с Алленом Простом пять раз в Дакар ездил. Сейчас, правда, по какой-то причине сам ехать не может, а потому просит вас его отвезти. Бывает. Садится он к вам в машину, советует, как надо ехать. Правда, при этом говорит: «…И обязательно наезжайте время от времени на бордюр…» – ну мало ли. Но потом он с любопытством смотрит на приборную панель и спрашивает: «…А кстати, где тут у вас спидометр и какие это на нем показания?»
– Класс! – восторженно покрутил головой Старый.
– Ага. Вот и я так подумал, когда профессор-терапевт спросил меня: «…А где тут у вас показатель насыщенности крови кислородом и какие тут показания?» Я, на свою беду, слишком громко заржал тогда, чем опустил облик светила ниже ватерлинии. Ну а потом разобрался, кто есть ху. Они там тоже готовили себе смену. И знаете, какой принцип во главу обучения положили? «Не болтай!» Помню, в каком-то средневековом медицинском трактате об обучении лекарей было наставление: «…Если ты не знаешь, что у больного, скажи: обструкция печени. Это выглядит значительно и непонятно». Вот такое почти там и процветало. Было там несколько стьюдентов – Олежеку моему покойному они и в подметки не годились, – вот они их и учили по подобной методе. А те и сами во вкус вошли – ходят такие важные, типа я – высшая раса-каста. Обратится к ним кто, так на вопрос голову поворачивают, будто у них шейный радикулит двухмесячный, с выраженным болевым синдромом. А речь такая – дельфийские оракулы бы от зависти посдыхали: «Нельзя исключить. Хотя одновременно и… Однако может быть. В настоящее время без диагностической аппаратуры, коя недоступна, с достоверностью можно предположить только. Летальный исход – весьма возможен». Сам – дуб дубом, а гонору – как у трех польских панов мелкого пошиба. Попробовал я возбухнуть – куда там. А главное – люди как верили таким вот светилам, так и продолжили верить, несмотря на то что Хрень приключилась. Вот интересно: политиков, которые в общем-то так же выражовывались, в первые же дни порвали и потом сильно не верили никому, по крайней мере тех, кто слишком уж большое количество лапши на уши вешал, отфильтровывали сразу, и хорошо если просто выгоняли. А здесь – и смех и грех: «…А точно меня САМ профессор лечить будет?..» И это говорит человек, вчера походя застреливший двух обормотов, обещавших ему Эльдорадо в виде склада тушенки – с небольшой всего лишь предоплатой на организацию экспедиции. Во многом, конечно, так случилось потому, что реальной конкуренции не стало – механиков или портных все же больше уцелело, нежели врачей, да и отношение к медицине всегда было своеобразным: люди могли, осатанев оттого, что им плохо шьют, чинят машину, готовят, научиться вполне хорошо, а иногда и просто отлично делать все это сами, а вот с медициной не так. Тут человек мог уныло клясть медиков, что те «ни хрена не знают», но сам учиться медицине – ни за что не брался: «Ой, это ж так сложно!» И раньше можно было к кому-то нормальному попасть – в другой город, к примеру, съездить, а теперь это путешествие из разряда опасных.
– Ну да, а может, это еще и потому, что люди надеялись на врача, как на истину в последней инстанции. Священники солгали, партия подвела, либералы всякие – тоже, так кому верить-то? Неужто правды совсем на Земле нет??? А вот она, правда: шибко умный ученый доктор. Он не обманет, не продаст. Тем более учился ведь ажно шесть лет.
– …В общем, после того как я нелестно выразился при людях о том, что я думаю по поводу и нынешних студиозусов, и их преподавателей, пошли мне намеки, что надо бы как-то базар отфильтровывать, и не в неприличных выражениях, а в самых что ни на есть приличных: именно так и сказали про фильтрацию. Соответственно, я их послал подальше, тем более что у меня результаты лечения были лучше. Раньше – мне бы хода профессионального не дали, росту карьерному помешали бы, подставили со сложным случаем, быть может, а теперь времена простые настали. Однажды вечерком в комнату, где я сидел, – пулька залетела. Хорошая такая, калибра двенадцать миллиметров. В открытую они меня все же побаивались, твари, я к тому времени давно уже не тот лекарь был, которого хотели живьем поджарить. Только заметил я, что норовят мне все больше запущенных пациентов подсунуть – лечишь, лечишь его, а он у тебя все равно зомбанется. Тут два плюса – всегда можно на доктора кивнуть: у кого, мол, помер – у Дмитрия Васильевича, а мы, как тот Дуремар, «…совсем тут ни при чем». Ну и надежда, наверное, была у них, что когда-нибудь все же цапнет меня кто-то из зомбанувшихся. И, главное, администрация – тоже они. Ну и что: мне надо было полбольницы пострелять? Плюнул я и ушел, как и многие до меня уходили. Но с тех пор я в такие вот крупные анклавы ни ногой. Слишком много там накипи наросло. Вот Варьку учу, Ивана еще. Бог даст – будут они нормальные врачи, а не мумии с негнущимися шеями.
– А какие перспективы ты вообще видишь для нашей профессии? – спросил Старый.
– Уровень двадцатых – тридцатых годов двадцатого века, – слегка подумав, ответил тот. – В чем-то даже выше их – диагностика, методы терапии. Если освоят выпуск необходимых лекарств, так и вообще будет здорово. А их не так и много надо – в Великобритании было тридцать тысяч наименований препаратов, а скандинавские страны, к примеру, в это же время обходились тремя тысячами. Только потому что там законодательно было запрещено регистрировать медикаменты, если у них не было какого-то кардинально нового механизма действия. А я так думаю – можно обойтись и меньшим количеством лекарств. Плюс то надо учесть, что следующее поколение будет гораздо более здоровым, хотя бы потому, что педиатры не будут превентивно назначать антибиотики при ОРВИ всем детям поголовно. Типа, вдруг у него пневмония разовьется, а их потом обвинят, что ребенку антибиотик сразу не назначили. А то, что потом у такого ребенка и дисбактериоз, из которого он вылезти годами не может, и аллергия, так это дело десятое. Это не так видно и недоказуемо. Будет идти отсев нежизнеспособных особей – тот же сахарный диабет вернулся к состоянию начала прошлого века, – ребенок, у которого он появлялся, был хилым, слабым, болел чаще, соответственно чаще умирал. Но если даже он доживал до возраста, в котором начиналось половое созревание, – на фоне этой гормональной бури происходило резкое обострение заболевания, такой подросток впадал в кому и до открытия и внедрения в лечебную практику инсулина из нее уже не выходил. И уж во всяком случае, такая женщина не могла выносить ребенка – или выкидыш, или смерть на поздних сроках беременности в подавляющем большинстве случаев. В любом случае патологические гены по наследству не передавались. С точки зрения хорошего влияния на генофонд – просто отлично. Я бы и сам радовался такому повороту событий, если бы в прошлом году не умерла у меня от диабета девчонка как раз шестнадцати лет. Как говорили – художник была отличный. Оно, может, художник – и не совсем то, что нужно для этого мира, а все-таки.
А сколько великих химиков, механиков да стрелков, в конце концов, умерло в юном возрасте от этого на всей планете? Тот самый проклятый вопрос, что целесообразнее: жизнь одного или здоровье всей популяции в целом…
Естественно, мы не сможем долгое время лечить те же острые лейкозы, особенно у детей, сложную онкопатологию. До трансплантологии – вообще как до Китая пешью. С трансплантологией вообще интересная штука получается. Если подходить к ней по меркам времени до Хрени – она вообще невозможна, поскольку, если человек еще не перекинулся, значит, кора у него жива, и забор органов у него невозможен, если же кора погибла – человек зомбируется, а значит, забор органов у него для реципиента смертельно опасен на сто процентов. Хотя лично я думаю, что тот же Бабаев или руководство Наследников хрен бы заморачивалось такими сложными материями, и все нужные им для пересадки органы вырезали бы у подходящего донора прямо у живого и в полном сознании. А вообще, если поглядеть трезво, Хрень просто обнажила все язвы этого мира и ткнула человечество носом прямо в них. Просто сорвались повязки псевдогуманизма. Перестали делаться обезболивающие инъекции лжетолерантности. Даваться внутрь снотворные эрзацдемократии. Ведь и до Хрени все это было : и олигархи-феодалы, и бандюки-людоеды, и сектанты – промыватели мозгов. И население в деревнях вымирало без больниц точно так же, как и сейчас, и образование подменялось дипломом, а цэу мне раздавали такие же дуболомы, которые сейчас в меня стреляли. Причем под этими наркотиками человеческая цивилизация умирала вернее и надежнее, чем теперь, только что медленнее. Большой Песец шел полным ходом, а мы весело улыбались и пили пивасик. Мы и сейчас можем погибнуть, не справиться, но сейчас хоть есть места, где люди живут по-людски, более правильно, где пытаются начать все заново по-лучшему, – надолго ли, не знаю, но хотя бы… Так, как мы жили, наверное, просто жить было нельзя, вот и приключилась эта напасть. И вот ты смотри: там, где пытаются наладить такую  же жизнь, какая была до Хрени, – пропадают. И рано или поздно пропадут все. Вот это все, – он обвел искалеченной рукой вокруг себя, – это осколок прежнего мира, который чудом уцелел. Здесь много от того, что было раньше, но, поскольку он не хочет меняться, он погибнет. Я даже могу сказать, когда это случится: когда опустеют склады, из которых шлепают сейчас таблетки.
– И когда это случится? – негромко спросил Старый.
– Я вам сейчас скажу «страшный» секрет, который знают все в поселке: уже сейчас туда стали добавлять меньшую норму действующего вещества, но, как они ни силятся, рано или поздно запасы кончатся. Новых не будет, и тогда здесь будет то, что случилось в Бразилии, когда изобрели синтетический каучук, или то, что ждало и нашу страну, когда в ней добыли бы последнюю тонну из разведанных запасов нефти. Здесь жизнь – как прежде. Здесь даже делают аборты, и не по медицинским показаниям, а так, в плановом порядке, будто мало мертвецов ходит по планете, так надо наделать еще. Поэтому жизни здесь на год, «нормальной» – на полгода, потом будет хуже по нарастающей. Я вообще-то собирался отсюда дергать куда подальше: нехорошо здесь будет. Лучше сейчас, чем потом, когда в поселке резня и голод пойдут. Ну давай еще посмотрим. – Он нажал Банану на кончики пальцев, и Старый обрадованно сказал:
– Ты смотри, реагирует! Нет, точно, сгибает! Гляди, гляди, глаза приоткрывает!
– Это уже как минимум шесть баллов, – довольно сказал Дмитрий. – Ладно. Здесь тоже нормально? – спросил он Варьку, кивнув в сторону Сикоки.
– Да, биологическая проба отрицательная. Как учили – три раза отключала.
– Раньше у нас говорили, что врач может реально сесть за две вещи: криминальный аборт и неправильное переливание крови. Ну аборт – это собственная дурость, а неправильная трансфузия – это чисто твой косяк от невнимательности. Потому что, если все делать как надо, самому, проблем у тебя не будет. Ты это крепко запомни…
– Хорошо. – Варька тряхнула головой, но смотрела в сторону Крысолова и почему-то начала заливаться краской.
Дмитрий проследил за ее взглядом и отечески посоветовал:
– Ты, это, Варвара… Бумаги все оформила? На бабушку, на наркоз?
– Ага, я пойду, если можно… – Она еще раз посмотрела на Крысолова и почти выбежала из комнаты.
– А ведь втюрилась в тебя девчонка, охотник, – задумчиво сказал Дмитрий. – Втюрилась, втюрилась, с первого взгляда, можно сказать, я такой взгляд видывал. Сам, помнится… Ну да ладно, сейчас не об этом. Ты мне смотри – девку не баламуть: ей учиться еще.
– Эх. Прямо чем-то таким прошлым  повеяло, – покрутил головой Старый.
– Да ладно вам. – Крысолов начал оправдываться, но как-то настолько неловко, что даже Кусок насмешливо посмотрел на командира. – Да она мне в дочки годится…
– Да ладно, девчонка она хорошая… я просто чего говорю – вместо дочки она как раз мне, – спокойно сказал Дмитрий. – Особенно после того, как дед ее помер.
– А насчет возраста – ну сколько тебе, командир? – Сорок три? – рассудительно спросил Старый. – Так мой прапрадед, по семейным преданиям, с Крымской войны демобилизовался после двадцати пяти лет в армии. До родной деревни не добрался, потому как встретил по пути село, откуда род наш пошел, и там женился. Жена у него получилась – двадцатилетней, сколько пращуру моему было – предание умалчивает. Но известно лишь то, что до армии он уже был женат и дети у него тоже были. Так что не меньше двадцати ему было, когда забрили его. И ништо себе – четырех детей еще настрогал.
– Да идите вы, – рассердился Крысолов, но потом с любопытством спросил: – А ей, ну Варваре, лет сколько? – После чего все в палате зашлись в хохоте, за исключением разве что Банана. Даже Кусок, кашляя, сипел через свою трубку.
– Двадцать ей, – отсмеявшись, сказал Дмитрий. – Никого у нее нет. Был дед, да умер не так давно. Толковый мужик, кстати, дверь в туалете такую он мне придумал. Ну а я шефство над ней взял. Ладно, пошли, медсестрица здесь покараулит, если что.
Попрощавшись со всеми, они вышли из палаты. Сикока от переливания крови уже несколько порозовел.
– Цельная кровь есть цельная, – глубокомысленно произнес Старый. – Вот только раньше переливать ее было нельзя – а ну как без проверки вирусный гепатит подхватишь или СПИД тот же. Хоть в этом проблема отпала.
Они вышли во двор больницы подышать свежим воздухом. Уже начинало темнеть. Пахло пылью – давно все-таки дождя не было, а хорошо бы, и для хлеба как раз. Артем вспомнил поля, засеянные рожью, и вдруг, похолодев, опять зацепился: послезавтра – срок. Выкуп-то у них есть теперь, а с кем идти на встречу с Ханом? В самом лучшем случае – четверо их, вместе с Куском, да и то – что за боец, который в бою слова сказать не может. Не решит ли Хан, что не хватает у него четырех красных черепов на щеках?
Старый, Крысолов и Дмитрий тем временем захохотали, разглядывая что-то невидимое Артему за их спинами. Немного отойдя в сторону, он посмотрел в тот бок и сам невольно улыбнулся, несмотря на невеселые мысли. На клумбе перед больницей стояла скульптура мальчика, выкрашенная серебрянкой. По задумке создателей скульптуры, она, по-видимому, должна была символизировать здоровое будущее поколение. Идея была неплоха, но вот исполнение… Нахмурив лоб и оттопырив губу, мальчик выставил одну ногу вперед. Левую руку он держал согнутой в локте перед собой, правой же трогал у себя бицепс…
– «Мальчик-член», – нежно сказал Дмитрий. – Наш ответ брюссельскому извращенцу, писающему где ни попадя. Они ему руки обломали, представляешь, – пожаловался он Старому. – Я, как тут устроился, в первый же месяц вышел и вылепил ему новые, цементные… и красочкой серебряной потянул. А вообще где вы думаете остановиться? Хотите – вон крыло, я там тоже обретаюсь, потому как бессемейный, да там и еще места есть. Я скажу, чтобы белье постельное принесли. Мне еще ночь дежурить, так я с вами еще посижу.
– Да нет, спасибо. Мы, наверное, пойдем, – отказался Старый, – да и хватит нам на сегодня уже.
– Да ладно, «хватит», – улыбнулся Дмитрий. – Чего мы выпили-то – литр «конины» на четверых?
– Нет. Нам точно хватит, – почему-то жестко сказал Старый, и Дмитрий немного увял. – Ладно. Пока. – Они как-то неловко попрощались и вышли с территории больницы.
Темнело очень быстро, и было как-то душновато – может, натянет все же дождь. Ну и так идти было тяжело – мало того что свое оружие пришлось нести, так и выбывших членов команды. Крысолов, правда, нес на плече «печенег» Куска так, будто и не бегал целый день. Артем тоже крепился, а вот Старому идти было тяжеловато – время от времени он останавливался и переводил дух. Поселок, благополучно избавившийся от напасти, ожил, гуляли люди. В кабачках гремела музыка, вновь, уже как-то весело, хрипел тот самый певец:

…Если надо – пройдем.
Я достал свой наган
И, прицелившись в грудь,
Стал стрелять по врагам…

«И какого рожна надо было целиться «в грудь»?» – подумал Артем.
– Пир во время чумы, – негромко заметил Старый. – Если Дмитрий прав, скоро от всего этого благополучия не останется и следа. Кстати, думаю, сопьется он. Я ведь заметил – он к нам уже под хмельком вышел… Хмелеть сильно и быстро начал. Если не остановится… – Он махнул рукой.
– А что он про этот, инсулин говорил? – спросил Артем. Едва выйдя за ворота больницы, он начал привычно шарить по крышам взглядом – будто переключатель какой в нем сработал. Сразу он подумал, что, может, на хрен это надо, но, заметив, как одобрительно взглянул на него Крысолов, продолжил «резать» местность взглядом. Тем более что он заметил, как и Старый, и сам Крысолов, несмотря на беседу, тоже контролируют окрестности. Только теперь он со стыдом догадался, что и раньше вся группа вот так же сторожила всех, в том числе и его.
– Инсулин – это гормон, открыли его в начале двадцатого века, добывают из поджелудочной железы крупного рогатого скота и свиней, – разъяснил Старый. – Поскольку животноводства серьезного нет – нет и инсулина.
– А из зомбаков нельзя его добывать? – решившись, спросил Артем. – Тем более что он там самый что ни на есть подходящий. Свиной-то наверняка похуже будет?
Старый удивленно посмотрел на него и одобрительно хмыкнул:
– А у тебя, сразу видать, крестьянская жилка – шоб ничего не пропало, значицца. Мысль в целом одобряю, только как от вируса зомбячьего избавиться – он во всех клетках организма содержится и в поджелудочной железе тоже. Введешь такой препарат ровно один раз – действовать будет не хуже цианистого калия. Ну и, – он поморщился, – как-то это все же… Больно уж отдает. Мне лично сразу мыло одно вспоминается, тоже делали одни умельцы.
– А про аборты он серьезно? – спросил Крысолов. – Я думал, после Хрени у женщин это начисто отобьется, хотя бы из отвращения: делать у себя в животе мертвеца, пусть не зомби, пусть не грозит это тебе ничем, но зная, сколько людей осталось на Земле, и видя этих тварей – что обыкновенных зомбаков, что морфов… – Он крутнул головой.
– Люди ко всему привыкают, – неохотно проговорил Старый. – И, кстати, зря, что ли, тот же Индеец, когда в последний раз в Москву ходил, набор гинекологических инструментов в том числе привез? Причем ему специально кюреток заказали, и побольше – ими, конечно, можно и помимо абортов много чего делать, те же соскобы для определения рака или еще чего. Только рака сейчас не так много… вот и думай сам…
– Если это так – нам не выжить. – Крысолов поудобнее перехватил автомат, висящий на груди.
– Китайцы останутся, – пожал плечами Старый. – Кавказ тоже, думаю, скоро оправится, так что за человечество будь спокоен…

…Пулю в башню вгоню
Мертвому другану.
– Упокойся, братан,
Я стакан подыму…  —

завывал им вдогонку слабеющий голос певца.
В доме, из которого они вышли сегодня, утром этого неправдоподобно длинного дня, вшестером, было непривычно пусто и тихо. Вроде и не больно-то много говорил тот же Кусок, да и Сикока с Бананом были не из болтливых, а все равно будто эхо отдавалось после каждого слова, произнесенного кем-нибудь из них, троих оставшихся. Слишком много места, слишком много пустых рюкзаков, и почему-то все время хотелось сглотнуть, глядя на куртку Сикоки, с двумя рукавами. Один из них ему уже не нужен…
Что-то такое, наверное, чувствовал и Старый, потому что негромко продекламировал:
– «…Мне не стало хватать его только сейчас…» – и умолк.
Есть не хотелось – нормально подзаправились у Дмитрия, у того на закуску были разные разносолы, поэтому, почистив оружие, Артем со Старым легли. Крысолов вызвался дежурить первую треть ночи, Старый взял на себя утро. Так что Артему доставалась не самая хреновая часть дежурства. В поселке гудела музыка, пару раз донеслись пронзительные пьяные крики, до стрельбы, правда, дело не дошло.
– А вообще, Старый, ты задумывался, что делать дальше будем? – спросил внезапно молчащий Крысолов. – Я не о Хане сейчас, выкрутимся, не впервой… и даже не о команде нашей, ополовиненной. Найдем мы бойцов, а нет – пристанем к кому, я не гордый и под чьим-нибудь началом похожу. Вон Дмитрий сказал – через год кранты поселку. Я вот про ремесло наше подумал – мы так и будем охотиться, пока нас какой-нибудь еще более навороченный морф не сожрет?
– Не ожидал вообще-то, командир, – проворчал Старый, – но ладно, раз уж решил поговорить – давай. Все равно не спится что-то. – Он присел на койке и вновь, привычно уже, потер ладонью грудь. – Ты просто Варьку эту заметил сегодня, так? Вот до тебя и дошло, что человеку все же рано или поздно остепеняться пора. Наша профессия, конечно, никуда не денется – морфов не то что на наш век – на его, – он кивнул в сторону Артема, – хватит с лихвой. А вот уже добывать – почти нечего стало. Горючка старая окислилась, консервы проржавели, книги плесенью пошли, я уж не говорю про одежду… Так что добытчиков тоже хватит на год-два, причем смертность у них будет как в Сталинграде на передовой. Плюс конкуренция обострится. Многие из ребят привыкли на широкую ногу жить – по складам шарясь. Привычка останется, а склады закончатся. Все ли в охотники пойдут, крутое зверье отстреливать? Скорее друг за дружкой охотиться мы начнем – добычу друг у друга рвать. А там и до налетов на деревни недалеко – опустимся до уровня бандитов, да и то бандюки из тех, что поумнее, давно уже с чисто бандитской практикой завязали. И нас начнут стрелять – как мешающий жизни элемент. Наш «золотой» век, вернее пятилетка, близится к концу, братство наше распадется, как только добычи на всех хватать не станет. Потом придется либо прибиваться к сильному анклаву, либо ждать, что тебя подловят свои же, либо однажды на постое всадят пулю в спину местные.
– Ты считаешь, что надо определяться сейчас? – негромко спросил Крысолов.
– Да. А равно и ему. – Старый выпростал из под легкого одеяла руку и показал в сторону Артема. – Его деревня, даже если мы и спасем ее сейчас, все равно обречена. Молодежи у них – раз-два и обчелся, и не будет больше. Благостного исхода – «в поля, к природе» – не произошло: урбанизацию никто не отменил, и Большой песец, как правильно Дмитрий заметил, лишь обнажил язвы – как раньше в город стремился народ, так и теперь прется, ну не в город, а в анклавы – там и веселее, и людей побольше. А в деревне – что в деревне… Если бы это еще та  деревня была – послереволюционная, или хотя бы послевоенная, с большим количеством мужиков, не потерявших привычки к тяжелому ручному труду, не знающих в общем-то вкуса городской жизни.
– К нам после Хрени заехала пара семей, городских, думали, что, мол, в деревне Хрень пережить легче, типа огород, свинью заведем… – подал голос Артем. – Так даже до зимы не дотянули. Свинью, правда, выкормили – так она у них на одной траве как гончая получилась, рыло – будто бутылку ей туда запихали, наши все боялись, что зомбанется. Так она визжала у них все время. Зарезали, вернее, бошку ей топором расколотили на горькое яблоко, стали делить – а что там из свиньи на семьдесят кило на две семьи выйдет? Печенку сразу пожарили, потом два дня шашлыки делали, а потом и кончилась свинка-то.
– Это если бы, как у тех же Стругацких, на одной планете биологическая цивилизация зверюг выращивала, мало того что у них у живых можно было здоровенные куски мяса отстригать, так они еще и мед давали, – со смешком сказал Крысолов.
Артем представил себе такую свинью и серьезно кивнул:
– Ага, здорово было бы. Ну они, наверное, тоже так считали – что одной свиньи им на всю зиму хватит. Радовались – типа хорошо, сала мало. Одно мясо. А что в мясе том толку, особенно без холодильника? Они же даже до морозов ее не дорастили – в сентябре закололи, хоть мы им и говорили. И в теплице у них помидоры не отпасынковали – так джунгли получились.
Хорошо, хоть по дворам шариться не начали, мы бы им пошарились вообще-то. Дров не заготовили, спалили забор. А однажды утром собрались и умотали.
– И так везде, – задумчиво произнес Старый. – Чем крупнее город, тем хреновее там оказалось с сельским хозяйством. То же «Пламя» – на Москву ориентировалось только в первый год Хрени, пока не подгребли там необходимые для развития запасы и специалистов, а дальше они на всякие там городские поселки завязались. Так это повезло, что образовался такой центр, а там, где просто «офисный планктон» в одну кучу сгребся, только ведь еще зомбей наплодили.
– Северу тяжело пришлось, – Крысолов присел на стул возле окна, не забывая наблюдать за происходящим снаружи, – у них там хоть и климат благоприятствует, а со жратвой туго было, вот и стоят теперь суперкомбинаты пустые: хоть и зомбей нет, а и людей тоже.
– Ты про Голодную волну?
– Угу…
Крысолов замолчал, а Артем вспомнил, что встретились им как-то с батей на первой весенней охоте после Хрени два зомбака – медленных и настолько тощих, практически без мышц совсем, что батя их даже в сторожевики решил не брать, даже не стрелял: топориком в голову оба они тюкнули – и всех делов. И еще с Белореченки тоже говорили, были такие у них.
– Урбанизация… – продолжал рассуждать Старый. – Что толку, что количество людей уменьшилось в десять раз, если общество осталось прежним? В Бангладеш и так жили только что не на головах друг у дружки, а все равно плодились и размножались. А у нас и территории было хоть задницей ешь, и не самой в общем-то плохой территории: уже к началу Хрени запустели такие земли, что те же дореволюционные крестьяне за них поубивались бы, деливши, а только на хрен кому нужны они были, не выплескивалось население из городов туда – проще было в городе заработать, не корячась на полях. И сейчас – под Питером что, много деревень осталось?.. Если даже и есть такие, охота тем же учителям-докторам туда ехать? Вот и дичают. – Он глянул на Артема и крякнул с натугой.
– Так, может, – с расстановкой проговорил Крысолов, – пора?
– Пора, пора, командир, – Старый заворочался в кровати, – если  выгорит у нас, пора оседать. Артемку вон возьмем, батю его, ребята, бог даст, оклемаются, и пора куда-то оседать. Я тоже уже тебе не помощник, – спокойно проговорил он. – Чего-то хреново мне… – Он вновь потер ладонью грудь и потянулся за таблеткой.
– Может, в больницу? – встревоженно спросил Крысолов, привставая, но Старый помотал головой:
– Ничего, ничего. Уже прошло. Я это к тому только, что отбегал свое я по подвалам да заводам. Когда-нибудь зомбанусь прямо среди вас – вот славную вам операцию устрою. Ладно. Спать давайте…
Дождь пошел уже ближе к утру, когда сон и так самый сладкий и крепкий. А тут еще шорох пошел. Сначала – тихий, потом он усилился, зазвякал было жестяной подоконник, но потом ветер быстро переменился, и опять только монотонный звук долбил и долбил по ушам, заставляя плыть в сон глубже… и глубже… и глубже.
– СТАРЫЙ! СТАРЫЙ! СЕРГЕЙ! – Крик Крысолова вырвал Артема из омута и заставил ошалело вскочить на кровати, сжимая в руке «укорот».
Крысолов навис над Старым. Почему-то большей частью тела он лежал на полу, только ноги оставались задранными на панцирную сетку. А Крысолов делал над ним что-то непонятное: вот размахнулся и со всей силы долбанул своим мосластым кулаком в грудь Старому – тот аж дернулся весь и сразу открыл глаза. Артем подумал, что, если бы ему так в грудак долбанули, тоже бы проснулся. А за что это Крысолов его так? Сонная блажь слетела с Артема, и он сообразил, что со Старым что-то нехорошо, вряд ли Крысолов стал бы лупить его посреди ночи просто так, да даже и не просто – дня, что ли, мало?
Старый тем временем застонал, зашевелился, закашлялся.
– Очухался! – радостно сказал Крысолов. – Ну вы что, блин… Как сговорились все… Два года вместе ходили, а тут – за один раз…
– Да слезь ты с меня, – слабо проговорил Старый и опять закашлялся. – Блин, чуть грудную клетку не проломил. Вообще-то спасибо.
– Артем, давай быстро машину подгоняй, к самым дверям. Жди потом там, сюда не ходи – мы сами выйдем! Двери только открой. – Крысолов пошарил в кармане куртки, метнул Артему ключи. Поскольку спали все не раздеваясь, он сразу выбежал во двор, на ходу забрасывая автомат за спину. Крысолов, еще когда они в поселок пришли, выбрал этот дом, бывшую общагу какую-то, что ли, – мол, на отшибе, тренироваться легче, от любопытных глаз подальше. А сейчас бы, глядишь, и пригодилось, будь поближе к больнице. А еще лучше там же и остаться, как Дмитрий этот предлагал… Автомобиль он научился водить сразу же после Хрени: батя тогда как раз такую же «ниву» откуда-то пригнал. И научил Артема ездить буквально за пару недель. Тем более что права в ГАИ теперь получать было не надо, а сами правила дорожного движения, скажем так, сильно упростились. Правда, ездить все больше приходилось по лесным дорогам: на охоту да рыбалку.
Машина стояла недалеко от дома, на самом видном месте, чтобы подойти к ней незаметно было нельзя, но Артем, прежде чем выбежать из подъезда, все равно внимательно посмотрел по сторонам, а лишь затем метнулся через ночную последождевую свежесть к автомобилю. Не хватало еще ему самому подловиться, чтобы, значит, совсем уж Крысолова одного оставить. А хорошую машинку ребята купили: вот ведь два дня стояла, а завелась сразу, «с полдрыка». Задом он сдал к подъезду, правда, едва с горячки не впилившись в двери, и, не глуша мотора, выскочил из машины, распахивая обе задние двери: Крысолов специально переплатил, но взял такую вот модель – пятидверную, чтобы грузиться всем по отдельности можно было. Сейчас вон как пригодилось. Потом он бросился опять за руль, следя за окрестностями и одновременно поглядывая в зеркало заднего вида. Хотел было посигналить, но тут в дверях появился сам Крысолов, несший на руках Старого. И ведь ну не скажешь, на командира глядя, что он сильный какой, тот же Кусок куда как здоровее выглядит, а вот сейчас Артем только головой крутнул. По своему опыту он знал, что это такое – мясо нести, а командир вон Старого прет – даже спина не сгорбилась, и грузит вон, без одышки совсем. Здоров, однако…
– Блин, теперь мне точно, командир, в больницу нельзя, – слабо проговорил Старый. – Варька меня точно там ухайдакает, если узнает, как ты меня тут на руках носил – точняком как невесту.
– Ну раз шутишь – жить будешь. – Крысолов осторожно полуусадил Старого на заднее сиденье, сам примостился рядом. – Давай, Артем, только осторожно. Здесь по ночам всякой швали может быть до хрена и даже больше.
Артем молча кивнул и осторожно повел машину по уже притихшим, хоть и не до конца, улицам поселка, сосредоточенно объезжая многочисленные ямы. Асфальт в поселке, как помнил он, еще и до Хрени был плохой, сейчас же стал не то чтобы плохой, а просто никакой.
– А чего ты Старого бил? – поинтересовался у Крысолова между делом.
– Это он вспомнил, чему я его учил, – отозвался Старый. – «Кулачная дефибрилляция» называется.
– А я сразу говорил: давай поедем, – сварливо пробормотал Крысолов. – Нет, надо было тянуть до тех пор, пока не захрипел. Хорошо, хоть меня позвать успел.
Кое-где еще были открыты двери ночных забегаловок, правда, музыка уже не играла, – кое-где шатались подвыпившие компашки, часто с девицами в обнимку. Под машину, правда, не кидались, наоборот, демонстративно прижимались к стенке. Артем было подумал, что это их охотничью машину все уже знают, но понял потом, что это вряд ли. А еще вспомнил, что Серега-торгаш говорил: машину в поселке ночью, да еще и в пьяном виде, никто останавливать не будет, просто потому что не остановится никто. А еще и садануть могут, прямо из машины, да или просто переехать. После Хрени все быстро запомнили, что зомбак на машине ездить не может, а вот на машину кинуться – это запросто. А в потемках попробуй разберись, да еще если ты шатаешься. Так что в случае разборок все права у того, кто едет.
Вот и они доехали без происшествий до самой больницы. На территорию въехали без проблем, а вот в само здание попали не сразу – долго им не открывали. Ну так это и до Хрени было. Артем помнил, его когда «скорая» привезла, тоже чуть ли не полчаса под окнами стучали. А вот то, что дверь им открыли двое, причем оба с направленным на них оружием, – вот такого до Хрени не было. Ну так чего хотеть? Им ведь наверняка в больничку тянут всяких разных, наверное, и таких, кому до того, чтобы зомбануться, пара вдохов осталась. А то, может, и конкретных зомбаков привозят… Дверь с лязгом открылась, и Старый вылез из машины, опираясь на Крысолова с одной стороны, и на Артема – с другой.
– Что у вас? – жестко спросила их встречавшая худощавая женщина, с ТТ в руке. Второй, молчаливый немолодой мужик, стоял чуть в стороне, держа такой же «укорот», как и у Артема, несколько приопустив ствол, дабы не смущать возможных посетителей, однако будучи готовым моментально полоснуть очередью как раз по низу их животов, если что, ну мало ли…
– Стенокардия у меня, нестабильная, – морщась, проговорил Старый. – А может, и инфаркт уже… Был пароксизм чего-то – кардиограммы и записей монитора, извините, не имеем. Вот он, – он кивнул головой на Крысолова, – купировал. Кулаком в грудину.
– Вы врач? – Женщина с любопытством посмотрела на Старого. – А, это вы, наверное, сегодня с Дмитрием были. Из команды?
– Точно так. Как там ребята наши? – с надеждой спросил Старый.
– Нормально, сейчас вами заниматься надо, – скупо ответила женщина и начала давать распоряжения: подколоть систему, ввести чего-то, снять электрокардиограмму. Попутно она задавала Старому вопросы, успевала одновременно измерять ему давление, что-то подписывать. Отпихнула сестру, не могущую подколоть Старому иглу в вену, – подколола сама. Артем который уж раз за сутки видел, как работает доктор, и все больше и больше понимал правоту слов Старого: надо учиться. Пусть не медицине. Пусть тому же земледелию, но обязательно надо стать специалистом. Даже стрелять и то, надо вон Крысолова попросить, чтобы показал как. Тем более если прав Старый и команды скоро резаться начнут…
– Инфаркта нет, – заметила тем временем женщина, рассматривая длинную ленту кардиограммы. – Сейчас не болит, после морфина?
– Да вроде все уже… Ну и то слава богу. – Старый утомленно закрыл глаза.
– Ладно, раз уж вы тут все с одной кучи, – решила женщина, – давайте, несите его наверх, в ту же палату, где и все ваши. Меня, кстати, Вера Петровна зовут.
Ага. А то Артем раньше у нее на бирке этого не прочел.
– Платить вместе со всеми будете? – не забыла, между прочим, поинтересоваться Петровна, пока они Старого тащили на носилках наверх. Он, правда, порывался сам идти, но Крысолов что-то негромко рявкнул ему, и Старый послушно лег на носилки.
Хоть и ночь, а в больнице неспящих полно: вон и сестры сидят на постах, с пистолетами под рукой. И больные то и дело высовываются из палат, кто в туалет шаркает, кто так в коридоре или в палате сидит. Тоже, наверное, сторожат друг друга – страшновато здесь все же находиться. Донесли они Старого до дверей реанимации, Петровна постучала как-то хитро, только тогда двери открылись, с лязгом. Надо же, как у них тут ночью, типа как на подводной лодке: если в одном отсеке пожар, сам спасайся. А нет – выгоришь к чертям собачьим, или газом негорючим пожар потушат, но и тебя заодно отравят. Кузнец рассказывал, он на подводной лодке в армии служил.
В палате оставалась одна свободная койка, туда они Старого и сгрузили, и Артем с любопытством посмотрел по сторонам: как тут кто?
Кусок не спал и стремительно приподнялся на локте, едва их увидел. Наверняка хотел встать, чтобы помочь, да завязка на руке не пустила, к тому же медсестра, открывшая им дверь, сразу дернулась на такое резкое движение за пистолетом, и Кусок опять нарочито медленно лег на кровать, встревоженно поглядывая на их пыхтящую бригаду и сопя через свою трубку. Сикока спал, ну тут понятно: операция все же, руку потерять – не порезаться, а Артем до сих пор помнил, как распорол однажды осколком стекла на Симонихе ногу. Больно было, наревелся тогда, а спал день целый потом, и так сладко. А вот Банан дергался на своей койке, мотая взад-вперед шланги. Ну хоть дергается уже, и то хорошо. А раз не стреляют его, точно не зомбанулся. Артем так понял, что тут – сильно не забалуешь, стрельнут в три секунды. А тут как раз и Дмитрий подошел.
– Реланиум не берет? – деловито спросил Старый чего-то у него, тоже глянув на Банана.
Тот неохотно подтвердил:
– Да… не синхронизируется с аппаратом. А попробовали отключать – очень быстро падает насыщение крови кислородом. А ему и так хватило.
– Тиопентал с «оксанкой» попробовать?
– С оксибутиратом, что ли? «Зъисть-то он зъисть, да кто ж ему дасть…» – вздохнул доктор. – В первый год после Хрени весь бутират поели, и добро бы мы, реаниматологи… – Он, скривившись, махнул рукой. – Вот сейчас реально жалко, что нет у нас современного аппарата с возможностью подобрать подходящий режим, – эс-ай-эм-ви или пэ-эс-ви.
– А кислород ему дать? Прямо в трубу?
– Да мы вот как раз хотели. – Он показал рукой на тумбочку, где стояла какая-то сложная конструкция из синего баллона, пластиковой банки с водой и каких-то шлангов. К одному из шлангов была подсоединена тонкая трубочка.
Старого тем временем уложили на кровать, привычно пристегнули, чего-то продолжили капать. Крысолов и Артем стояли смирно – чужая вотчина, чего там. А Банана тем временем отсоединили от аппарата – ящик, который стоял на полке у изголовья кровати, сразу громко запищал, Артем, да и Крысолов аж вздрогнули от неожиданности. А Дмитрий и ухом не повел: нажал на какую-то кнопку – ящик щелкнул обиженно и умолк. Врач тем временем открутил вентиль у синего баллона. Вода в банке начала бурлить, тонкую трубку Дмитрий ловко всунул в ту толстую, что у Банана изо рта торчала, и примотал ее пластырем.
– Открой глаза… открой глаза… открой глаза, – медленно и членораздельно повторил он несколько раз, сжимая руку Банана. Тот перестал дергаться и, видно было, с усилием открыл веки. Не приоткрыл, как днем сегодня, а натурально открыл. И – посмотрел на доктора видящим  взглядом.
– Во-о-т, молоде-эц, – удовлетворенно проговорил Дмитрий, растягивая слова. – Хоро-ошо-о-о. Спокойно. Спокойно. Не дергайся, сейчас лучше будет. Попробуй поднять руку.
Видно было, что рука у Банана с опухшей от завязки кистью медленно начала приподниматься, Артем радостно глянул на Крысолова. Тот расплылся в довольной улыбке и, в свою очередь, подмигнул Артему. Кусок тоже ерзал на койке, потрясая своим арбузоподобным кулаком, даже Старый вроде совсем забыл про свою болячку.
Банан уже меньше дергался на кровати, пытался, правда, шевелить губами, однако по внушению Дмитрия отказался от этой затеи. Нет, ну правда – в сознании уже! Глядишь, и вправду «выскребется», как этот Дмитрий говорил! Крысолов тем временем вполголоса объяснил Куску, что со Старым, и богатырь сокрушенно покачал головой.
– Я… уже… нормально… – прошипел Кусок, зажав рукой трахеостому. – Я… с вами… пойду…
– Лежи ты, «нормальный», – махнул рукой Крысолов. – Утром будем думать, оно вечера мудренее.
А утро-то уже скоро, подумал Артем. В коридоре тем временем послышался какой-то шум, началась беготня. В дверь быстро постучали. Медсестра открыла. В дверь просунулась голова какой-то незнакомой женщины в белом халате.
– Дмитрий Васильевич, вас срочно в приемный. Там большая группа пострадавших. Откуда-то из деревни. И там это, бандюки эти. «Крестовые»…
– Так деревенские или бандиты? – недовольно сказал Дмитрий, подымаясь с места, а у Артема сердце бухнуло и пошло ускоряться и ускоряться – откуда и с какой деревни пострадавшие поступают, ему сразу понятно стало. Он дернулся было к двери, но натолкнулся на жесткий взгляд Крысолова, который негромко сказал:
– Спокойно, Артем, выдохни… и медленно досчитай до десяти. Вот так: и-раз, и-два… А бежать никуда не надо. Сейчас все вместе сходим  и посмотрим.
Артем кивнул и послушно стал отсчитывать. Когда он досчитал – сердце и впрямь слегка утихомирилось. Он глубоко вздохнул и потряс головой. А и впрямь – куда бы прибежал? Кому судьба – тому уже судьба, кого бы там ни привезли, а сдуру рвануться – только напороться. Да и что там сейчас из «укорота» палить? Наверняка «крестовые» сюда приехали не воевать. Только что же там случилось, что они, несмотря на ночь, сюда приперлись? Хотя какая там ночь, вон светло совсем уже…
Дмитрий пошел первым, Артем и Крысолов – чуть немного отстав, за ним. Уходя уже, Дмитрий оглянулся. Артем заметил, что тот озабоченно смотрит на пустой пластиковый пакет, висящий сбоку кровати Сикоки. «Не дает мочу», – бормотнул их новый знакомый себе под нос. А по пути вполголоса сказал:
– Я гляну, что там и как. Если все нормально – позову. Стрелять в больнице они по-любому не будут – мы хоть и не охотники, но тоже кое-чего в этом мире стоим. Так что заступиться есть кому…
Внизу гомонили, кто-то громко стонал, кто-то заковыристо матерился:
– …! Я говорю, доктор, больно очень. Ой… вай…
Дмитрий сделал им знак подождать за углом коридора, а сам решительно шагнул в холл.
– Ну и что, кто тут за главного? – донесся его надтреснутый голос. – Что случилось вообще? На морфа напоролись, что ли? Так это не к нам, с такими ранениями они все равно зомбанутся, хоть лечи, хоть не лечи.
Артем почему-то ожидал, что услышит сейчас мягкий, но со стальной ниткой внутри голос Хана, но ответил кто-то незнакомый, гнусоватым, в нос, голосом:
– Да нет, не морф это, доктор. Мы что, первый год при Хрени живем, чтобы подранных морфом в больницу везти? Командир наш, нелюдявый, дошел  – вот и порвал их… Там это, короче… мы там на одной деревне завязались. Нам-то эта деревня и на хрен не упала, это Хану все дисциплину поднять хотелось, режим устроил – как на зоне раньше. Так мало того, еще и с командой сцепились. Да и не с кем-нибудь – с Крысоловом. А я про него слышал, под Архангельском дело было, он там всю верхушку выпилил в одном лагере, после того как там его человека стрельнули, да и простым людям тогда досталось. К нам пара человек с той бойни затесалась, так они и рассказали. За Крысолова тогда еще несколько бригад вписалось, так что нам резона с ним ссориться никакого. Он у вас, кстати, говорили, где-то в поселке должен быть – с Ханом они на выкуп добазарились. По мне, так и ладно бы. Только Хану все равно ведь крови хотелось. Так ему ж все равно, он зомбануться должен был, такие хуже «отмороженных», а нам тут жить еще. Не, мне с Крысоловом точно в падлу пересекаться.
Крысолов мягко отодвинул Артема в сторону и шагнул вперед. Артем немного помедлил и двинулся следом, чуть сместившись в сторону, чтобы не держать Крысолова перед собой. В просторном холле прямо на полу, на подстилках, лежало несколько стонущих человек, все в крови и небрежно намотанных бинтах. Еще несколько человек сидело рядом с подстилками, и только двое стояли, один из стоявших как раз с Дмитрием и говорил. Взгляд Артема сразу остановился на тех, кто лежал. Нечто подобное он видел только один раз – когда на зимней охоте трое белореченских на шатуна напоролись и одного тогда он крепко помял. Белореченцы тогда его в деревню-то донесли, только все равно он помер через день, пришлось упокоить бедолагу. Ну так то ж медведь, и то одного только он помял, пока не стрельнули его. А тут вон сколько – три… четыре… пять человек вон лежат, да и у тех, кто сидит, вон тоже: то рука, то голова замотана. Ну этим-то ладно, а вон тот, сбоку, на носилках, и не стонет уже, без сознания, видно. Будешь тут без сознания, если у тебя все кишки наружу… вон петли кое-как примотали, чтобы по земле не волочились. Ему, видать, совсем хреново, даром, что ли, его на стволе уже с двух сторон держат – и санитар, и кто-то из своих. А у того, что рядом с ним, с лицом что-то странное, похоже, будто…
Ну так и есть, Артем с содроганием понял, что нижней челюсти у человека, на которого он смотрел, нет. Просто нет – будто ему ее кто-то оторвал. В страшной ране время от времени судорожно дергался язык, разорванный точно посредине. Точно как у ужей на болотах… А это не наш – вон, кресты у него. И у этого, у которого будто полшеи выкушено, тоже. Быстро обежав всех остальных взглядом, он с облегчением увидел, что это все сплошь незнакомые люди – и все с крестами на щеках, никого из деревенских он не заметил. Над наиболее тяжело раненными уже суетились медсестры и эта, Петровна. Тем временем Крысолов спокойно подошел к стоящим и остановился в нескольких шагах от них.
– Я – Крысолов, – негромко представился он. – Точно ты уверен, что пересекаться со мной не хочешь?
Тот, кто разговаривал с Дмитрием, резко повернулся к нему, его товарищ тоже. Рука второго, чернявого лысого парня, судорожно дернулась к ремню автомата, и Артем, перехватив свой «укорот», подумал, что, несмотря на уверения Дмитрия, пострелять сейчас все же придется. Однако первый, здоровый, не ниже Куска, крепко ухватил другана за запястье и глухо рыкнул ему:
– Тихо… – потом медленно развел руки. – Спокуха, командир, я за базар отвечаю. Раз сказал, что мне с тобой делить нечего, значит, так.
– Ладно – ты. А остальные?
– За остальных тоже отвечаю. Так? – повысил он голос. Нестройный хор голосов вразнобой подтвердил сказанное здоровяком.
– Жора меня зовут, – представился здоровый. – Нам помощь нужна… – продолжил он было, однако осекся из-за выстрела, громко разнесшегося по холлу. Артем быстро скосил глаза в ту сторону (научил-таки его Крысолов не дергаться в сторону любого сигнала всем телом!), заметил, как от того, с распоротым животом, отходят люди, и вновь перевел взгляд на стоящих. Крысолов тем временем продолжал разговор с Жорой.
– Так что случилось у вас, в деревне-то? Хан дошел , говоришь?
– Он… как-то резко вдруг чего-то. Не, мы знали, конечно, что ему одна дорога, раз человечину жует, только все равно, по всем прикидкам, не так быстро это случиться должно было. Он ведь вообще не из блатных. Нарисовался у нас через год после Хрени, у него тогда еще дружок был, так вместе зону они и подмяли. А хрен ли? Они ж уже тогда сырятину жевали, так что и быстрей были, и сильнее. Паханы наши старые попробовали поперек встать, так они их в момент завалили: голыми руками, вместе с охраной… Если бы, конечно, все разом мы тогда навалились, может, и порешили бы их тогда. Да труханули все. Потом, правда, хотели их втихаря сонных замочить, так они же, твари нелюдские, по трое суток могут не спать. И как нюх у них, скажи, на засады: всех, кто чего замышлял, всех замочили. Да и шестерили на них уже тогда, нашлись падлы, сдавали по полной. Нашелся у нас один, правда, Чечен, стрельнул корефана его, так Хан ему перед всеми голову открутил, как шляпку подсолнуху. А потом уже никто не решался. Партаки эти идиотские завел, – показал он на собственную щеку. Артем отметил про себя, что идиотские не идиотские, а черепов на кресте у Жоры хватает, так что ухо с ним держать востро надо.
– …А нам чего? Живи сам – другим жить не мешай, так ведь, командир? Это Хан все чего-то построить хотел – об империи мечтал. На хрена ему империя нужна была, если ему так и так подыхать? А детей у нелюдей не бывает, я знаю, стерильные они, так что и наследнику оставить нельзя. Я тебе конкретно скажу: выкуп отдашь – и все, друганами будем, а мы…
– Про выкуп не гони, – остановил его Крысолов, – про выкуп я с Ханом договаривался, с ним и дальше говорить буду, если что. А ты с темы свернул, Жорик. «На дурку» шар пускаешь? «Делить нам нечего» – твои слова? Отвечаешь?
В холле внезапно стало тихо, даже раненые вроде стонать перестали, только тот, с челюстью, хрипел. Артем заметил вдруг, что рука Крысолова висит в сантиметре над кобурой.
– Да не, ты чего, – после еле уловимой задержки быстро ответил Жора, облизнув верхнюю губу. – Извини. Рамсы чутка попутал…
– Ну и не путай дальше, я больше предупреждать не стану. Ладно, будем считать – проехали. Что с Ханом случилось?
– Да я ж говорю, мы сами не поняли. Он вообще-то стерегся, себя контролировал, человечину жевать старался не сильно часто – раз в неделю, а то и две, типа, как подзаряжался. Ну или перед схваткой какой. Вон, перед тем как к вам на встречу идти, раба привалил. Ему и рабы-то нужны были в основном для этого. А тут, как деревенских этих в лесу повязали, он от бабки одной отойти не мог, прямо как кот от валерьянки. Смотрит на нее, и такое ощущение – заурчит. Ему-то бабы в общем-то, как и любому мужику, нужны были, он даже большинство из них в живых оставлял, так то ж – молодые девки, а тут – старуха, лет пятьдесят…
Петровна, как ни была занята работой, отчего-то возмущенно фыркнула, бросив на Жору убийственный взгляд, тот же продолжил, ничего не заметив:
– …Пацаны говорили, у нее мешок был, с лекарствами, здоровый. Ну они посмотрели – наркоты вроде не было там у нее, а она за них цеплялась, типа, «мне без них не жить!». Хан запретил, кроме оружия, у них чего-либо брать, так они ей его и оставили. Она там себе чего-то колола потом… я все же думаю, была у нее дурь, вот и поехала крыша у Хана, когда он ее сожрал.
О ком Жорик говорил, Артем понял сразу. Это Надька Захарова, Колбасихина племянница, Кузнецу она тоже каким-то боком родственница была. Вечно у нее болело то одно, то другое. Еще до Хрени все она по больницам шарилась, да в аптеке таблетки покупала, а уж ела их, чуть ли не пригоршнями. Одни ела, другими заедала, третьими вторые закусывала – «чтобы вредные эффекты снять», так она объясняла. И это – «мне без них не жить» – так и говорила. Ей тогда Серега каких-то уколов привез из города – как же звались они? Коротенькое название такое, так она от радости чуть ли не плясала, все у него купила, хоть Серега и заломил тогда за них. Батя, правда, всегда над Надькой подтрунивал, да и самому Артему что-то не верилось в многочисленные Надькины болячки, глядя, как ломит она на своем огороде да лихо сечет здоровенные лозины на дрова. Значит, пропала Надька. Не помогли ей ни таблетки, ни уколы те… Ага, вспомнил, как лекарство то называлось: АТФ…

…Когда в начале ХХ века был открыт героин, сразу же нашлось немалое количество как пациентов, так и врачей попробовать на себе чудесное лекарство, обладающее отличными болеутоляющими свойствами. Причем если пациенты в большинстве своем приобретали пристрастие к героину действительно в результате сильных болей, которые надо было хоть чем-нибудь успокоить, то врачи, опять же в большинстве, «подсаживались» на белый порошок из чистого любопытства: правда ли так хорош этот препарат, и действительно ли прав мистер Джонс в том, что «его действие волшебно, доктор!»? Неуемное любопытство – то, что в числе прочих достоинств, обеспечило человеческой расе довольно-таки привилегированное положение в этом мире. Ребенок не зря тянет в рот все, до чего ни дотянется, – даже горький димедрол, который его силой не заставишь съесть, если это будет нужно: малолетний экспериментатор будет жевать, может, и морщась, но абсолютно по собственной воле. Причем может съесть целую упаковку и получить серьезное отравление – чисто из любопытства, как сказано. Стоит ли удивляться тому, что среди выживших особей рода человеческого нашлось немало и таких, причем в разных частях света, которые уже в первые дни Катастрофы решились попробовать человечину. Нет, еды еще хватало, даже пирожные в холодильниках не успели испортиться, даже нежнейшие фрукты, доставленные сверхбыстрыми самолетами к столу толстосумов, только-только начали подгнивать, а кто-то уже разделывал соседа. Ну или просто – прохожего. Тем более что стало можно …
А кроме того, сказалось, по-видимому, и желание утвердиться в этом новом мире – вот никто не может, а я – смогу! И, значит, выживу! Хотя бы потому, что у меня преимущество перед тобой: ты для меня просто еда. Ну и такой момент: подражать сильному, быть на него похожим – очень удачный ход с точки зрения выживания. (А выжить – помните? – хотят все.) Глядишь, и сам, делая как сильный, сильным станешь. И потому первобытный человек надевал шкуру медведя, а его далекий потомок – китайскую шмотку с надписью «Армани». Потому что это  – носят сильные! Дальнейшие пляски в этой одежде в общем-то особо между собой и не различались – что у кроманьонца, что у жителя мегаполиса начала XXI века. В силе морфа очень быстро убедились все. Морфы едят людей. А значит… Самое печальное, что вот это сработало гораздо в большей степени, нежели у самурая, поедающего печень убитого врага при обряде «куматори». Или полинезийца, закусывающего вовремя подвернувшимся мореплавателем, дабы знания и умения могущественного белого человека перешли к нему. Не сразу, конечно, но все же достаточно быстро выяснилось, что и в каком виде стоит употреблять у ближнего своего. Почему – большинство, правда, не знало. Ну и ладно, главное – работало ведь! Однако даже те, кто вирусом занимался всерьез, – а то, что все эти дополнительные бонусы новоиспеченному людоеду дает именно он, уразумели быстро все, – не понимали толком, что же делает со вчерашним офисным хомячком, которому до жути захотелось стать крутым, «шестерка»…
В организме жертвы такого вот субъекта, решившего, что и он «право имеет», вирус переходил в форму «В». Естественно, все опыты с поеданием мяса в виде шашлыков и прочих блюд с термической обработкой быстро доказали то, что и должны были доказать: ничего такого особенного с человеком не происходит, разве что утоляется чувство голода. Вирус инактивировался температурой. Вот с сырым мясом – тут дело шло веселее. Опять же если понять, что лучший эффект развивается именно при жевании. Ферменты слюны, а затем и пепсин желудочного сока живого  человека на «шестерку» действовал некоторым образом инактивирующе. Собственно, это было почти то самое, что и искали в арзамасской лаборатории: один из недостающих компонентов для разработки действительно эффективной вакцины. «Ослабленная» форма «В», попавшая в желудочно-кишечный тракт, не зомбировала человека за несколько минут-часов-дней, а внедрялась в кишечную микрофлору. Между прочим, ее в человеке – несколько килограммов живого веса. И находится она в человеке не просто так, а выполняет важную роль – продуцирует витамины и прочие полезные штуки. При этом у человека, жующего сырятину, в организм попадала форма «В» – более агрессивная форма вируса. Нелюди – к таким быстро прицепилось это название – не только не болели ни вирусными, ни даже другими бактериальными заболеваниями, но даже начинали приобретать, пусть и в значительно меньшей степени, то, что давала зомби именно эта форма: увеличивалась реакция, скорость, сила, тем более что в организме нелюди энергетические процессы шли все же по кислородному – более энергетически выгодному – пути с первой же минуты. А кроме того, потихоньку менялось и тело. Опять же до когтей морфа, пробивающих лист железа, видоизмененным ногтям было далеко, но вспороть живот противнику взмахом руки – это тоже неплохо. И все бы хорошо, да только за все в этом мире приходится платить: при достижении определенного количества зараженной микрофлоры в кишечнике количество переходило в качество, микробы начинали «гнать» наряду с витаминами и вещества, губительно действующие на головной мозг. Нечто подобное, для сравнения, наблюдается у больных циррозом печени. В условиях отсутствия печеночной детоксикационной способности организм может запросто отравиться продуктами жизнедеятельности собственной кишечной микрофлоры, в силу чего и назначают таким пациентам антибиотики – для ее подавления. А перестать употреблять человечину нелюдь уже не мог: действие сырятины для него становилось схожим с действием наркотика, как по эффекту от употребления, так и по последствиям, – начиная с определенного момента нелюдю уже было невозможно обходиться без куска человечины, как не может обходиться без ежедневной дозы героина наркоман или без стакашка хоть чего-нибудь спиртного алкоголик со стажем.
Конечно, то, что нелюди – не жильцы, что у них детей не бывает (вещества, продуцируемые микрофлорой, в первую очередь влияли на половые клетки, а затем уж на мозг), что конец нелюдя страшен и жалок, знали все. А только все равно находились и находились новые люди, решившие: «А у меня все получится по-другому!» Ну так те, кто впервые поднес шприц к вене, тоже так считали… какое-то время. Дешевое же копеечное лекарство АТФ, введенное в мышцу будущей жертвы, действовало на нелюдя как катализатор, быстро ускоряя процесс превращения его в безмозглое злобное животное – точно так, как при введении крупинки вещества в перенасыщенный раствор: кристаллизация наступает мгновенно. А противиться сладкому запаху такой человечины он тоже уже не мог…

– …День мы там побыли, с этими хуторянами вашими, смотрим: Хан все время круги нарезает вокруг той поляны, на которой мы их посадили. Про все забыл, злой стал как черт – одному нашему ухо оторвал за вопрос простой. Отойдет-отойдет от поляны – нет, снова там. Пару дней еще он продержался, правда, а потом ночью все же съехал с катушек: приказал эту бабу к нему в палатку привести. Я вообще толком и не знаю, как он их убивал, противно мне это всегда было… Только вышел он тогда утром довольный, аж своей пастью на все сорок зубов щерится. «Сорок» – он сам нам всегда говорил. Я не проверял, однако правда это, думаю. Ну и вроде даже тогда нормально было – с денек-другой. Так, что-то только бормотать начал, сам с собой разговаривать, на небо пялиться. Потом еще кого-то приказал себе подать, а потом ни с того ни с сего на пацанов кинулся. Мы вообще-то полагали, что он, типа, к встрече с тобой готовится, потому и человечины стал больше жрать. Хан хоть и крутым нелюдем был, а все же прислушивался к тому, что о тебе говорили… – Жора как-то подобострастно поглядел на Крысолова – удивительно, как ему это удалось сделать, глядя сверху вниз.
– Ладно, ты дальше давай, – хмуро приказал Крысолов.
– Ну так я ж и говорю: он вчера весь день был какой-то… ну… странный, что ли, если Хана вообще можно было нестранным назвать. А Муха, это вон тот, который перекинулся, – он указал коротким толстым пальцем на человека с распоротым животом, голову которого уже деловито засыпали опилками – для лучшего впитывания крови, – он такого видел уже, год назад, под Новгородом. У них там сектант один нарисовался еще с Питера, выскользнул как-то, когда тех людоедов питерских громили. Вот он, Муха-то, первый и сказал: «Точь-в-точь как тот питерец в последние два месяца». Ну мы, конечно, в голову взяли немного, порасспросили Муху, он нам еще говорить стал, что не сразу, мол, Хан дойдет  – типа сначала слова начнет забывать, считать там, потом простые вещи, типа как ложку держать. Мы так и подумали, что с деревней разберемся, а потом уж решать будем, да только – хрен там! Ночью Хан окончательно и слетел… Вот он, – он опять показал пальцем уже на другого раненого, на грудной клетке которого расплывалось пятно крови, – часовым был, деревенских тех охранял. Их вообще-то двое там было, только второго и везти смысла не было… Хан к ним ночью подкатил, Геха – ну парень этот, Геха – нам потом рассказал: глаза у Хана были будто он под бутиратом. Геха говорил, он до Хрени Этой в Сети видел такого – замели его менты, когда он на машине рулил. Вот и Хан, говорит, такой же был: рожи корчит, глаза как у тролля какого бегают. Попробовал что-то сказать, а вместо слов – рык какой-то. Только он недолго объяснялся – Гехе маханул поперек груди, а у него же, падлы, когти, короткие такие, а как стальные, располосовал вмиг. Он кровь увидел, ну и совсем обезумел – пошел всех мочить, не разбирая, и наших, и ваших. И я тебе так скажу, Крысолов, не в обиду, а по правде: если бы тогда команда ваша там ему под руку попалась, он ее бы тоже замочил, а равно и еще парочку таких же. Главное, ему уже и не жрать надо было, а просто убивать. Я такой скорости в жизни не видел. Мы опомниться не успели, а пол-лагеря уже зомбаками стали, и, соответственно, сам охотиться на нас начал. Так Хан заодно и кой-кому из зомбаков бошки посносил, я ж говорю, ему вообще по фиг стало, кто перед ним…
Крысолов неопределенно хмыкнул при словах Жорика о том, что команду Хан порвал бы, как Тузик грелку, однако категорически возражать не стал, что Артема не то чтобы напугало, но и гордостью не переполнило. Жорик же продолжил:
– …Мы вообще-то стрелять стали, да только сам понимаешь – неразбериха, паника, кто по ком садит, тут тебе и зомбаки, и Хан носится… Мы ж пока сообразили, что это он все и учинил, а так думали хрен знает что: и что это вы на нас напали, и что зомбаки какие-то приблудные на нас набрели. А чего? Из Голодной волны до сих пор кое-кто забредает… Ну а потом, когда сообразили все же, уже и поздно было – кого Хан замочил, кого зомбаки погрызли, кто сам на пяту дернул куда подальше…
– С Ханом что стало? – перебил его Крысолов.
– У нас там ПКТ был, мы в него и долбанули. Мне показалось, что попали… но не знаю я точно. Во всяком случае, он даже и раненый Банкиру челюсть оторвал, будто бублик отломил. Ушел он от нас – и слава богу…
– Куда?
– А я знаю? – пожал плечами Жорик. – Может, в ту же деревню ломанулся, а может, так по лесам шастать пошел. Мы кое-как погрузились, кто смог, и сюда подались, ну спасти чтобы, кого можно.
– А из деревни что же, – Артема удивил его собственный хриплый голос, – никого и спасать не надо было? Их что, всех там положили?
– Ну, пацан, ты извини, – развел руками Жорик, – на твоих – места не хватило, мы и так своих вон в грузовик погрузили и на «уазик», а кроме того, и машины там побило, когда стрельба пошла. Ну и да, и не знаю в общем-то, остался ли там в живых кто из твоих-то после Ханова прохода. Может, кто и уцелел. И это, кстати, Хан ведь от вашей бабы умом тронулся.
– Вас никто в деревню не звал! Это из-за вас все! – с ненавистью выкрикнул Артем, до боли стискивая в руках автомат. Он внезапно представил всех своих односельчан тупо слоняющимися сейчас в зомбачьем виде по лесу или лежащими невысокими холмиками в кустах черники и папоротника… Еще немного – и он точно полоснул бы по Жориной лоснящейся харе очередью, наплевав на последствия, однако теперь уже его руку выше локтя сжало, будто в тисках, и над самым ухом он услышал голос Крысолова:
– Артем, глянь по сторонам.
Он пришел в себя и, сглотнув вязкую слюну, скосил взгляд влево-вправо. На него смотрело сразу несколько стволов – и вовсе не все они были стволами «крестовых». Тот же санитар и та же Петровна точно так же отслеживали каждое его движение и, видно было, не задумываясь пустили бы оружие в ход, дернись он только. Ну и правда, а чего нет? Кто он им?
– Все разборки – за стенами учреждения, – лязгнул металл в голосе Дмитрия. – Каждого, кто начнет стрельбу, будем считать злостным нарушителем режима. За злостное нарушение – расстрел без предупреждения!
Вспомнив наставления Крысолова, Артем медленно опустил руки и начал неторопливо отсчитывать: «И-раз, и-два…» – стараясь не смотреть на откровенно ухмыляющееся Жорино лицо.
Тем временем большинство тяжелораненых «крестовых» унесли – кого на операцию, кого в изолятор, а кого и в реанимацию: Артем слышал, как Дмитрий распорядился перевести Куска в общую палату как наиболее легкого. Ему хотелось возмутиться и заорать, что Кусок жизнью рисковал, чтобы их поселок уцелел, а «крестовые» – пусть все они попередохнут, до одного, но, помня о словах Дмитрия про нарушителей режима, он только скрипнул зубами – хрен их знает, что у них тут за нарушение еще посчитать могут.
Короткий остаток ночи они с Крысоловом провели в приемном покое – здесь все же было как-то поспокойнее, нежели возвращаться домой. Теперь уже вдвоем. В соседнем углу вздумали было «кучковаться» и «крестовые», однако здесь уже решительность проявила охрана больницы – может, с подачи того же Дмитрия. «Крестовым» совершенно ясно и недвусмысленно дали понять, что их присутствие здесь нежелательно: в холле появилось несколько человек в камуфляже с нашивками «Охрана больницы», естественно все при оружии, и о чем-то быстро переговорили с Жориком, который явно взял на себя лидерство у бандюков. Жорик попробовал было возмущаться и качать права, показывая в их сторону, но его быстро оборвали, после чего небольшая группка «крестовых» угрюмо покинула холл больницы, не очень-то дружелюбно посматривая в их сторону. Жорик, правда, как-то гаденько улыбнулся, проходя мимо них, но ничего не сказал. Так вышел. Вскоре на дворе зарычал мотор, и «урал», обшитый решетками, медленно выехал со двора, демонстративно впритирку пройдя возле их «нивы». Следом за ним выехал и уазик.
– А борзеют «крестовые»-то, – задумчиво проговорил Крысолов. – Нам с тобой, Артем, шибко осторожно передвигаться надо, и даже в сортир ходить по двое, гадить с автоматом в руке и дверь при этом не закрывать. Ну или в такой ходить, что нам Дмитрий показывал. Наверняка они уже знают, что у нас не команда, а так, огрызок. Тем более что Хана над ними сейчас нет, с ним-то они на нас не дернулись бы, пока он не прикажет, а сейчас у них анархия, передел власти пойдет, кое-кто вполне может решиться хороший куш оторвать да и свалить отсюда. Жорик этот мне совсем не понравился, особливо улыбочка его последняя. Если подтянут бойцов из лагеря, да еще местной гопоты возьмут, может быть кисло.
Появившийся вскоре Дмитрий подтвердил их опасения:
– Да уже все знают, что у вас всю команду повыбили. Причем многие уверены, что повыбили в самом прямом смысле – начисто, с упокоением, так что они считают, что вас только двое осталось…
– Это, может, и к лучшему, – задумчиво сказал Крысолов. – Как там, кстати, наши?
– В общем-то, – осторожно сказал Дмитрий, – почти у всех достаточно неплохо, учитывая, что у них было. У Сергея – все нормально, пароксизмов больше не было, он просится уже домой, ну в смысле, к вам.
– А не опасно его вот так вот отпускать? – усомнился было Крысолов, но Дмитрий отмахнулся покалеченной рукой:
– Чему быть, тому ему в наших условиях не миновать, по-любому. Инфаркта у него нет, стенокардия есть. Можно на велоэргометре прокрутить, для установления класса, только что по большому счету это даст? Санаториев-профилакториев сейчас все равно нет, а у нас всегда к сердечникам чересчур боязливо относились. Американцы, к примеру, считали, что уже на седьмой день после неосложненного инфаркта человек способен управлять автомобилем. Конечно, он нуждается в постоянном приеме медикаментов, тех же бета-блокаторов. Это не дефицит пока еще, да и сроки годности у большинства подобных препаратов около пяти лет, да и потом можно будет использовать. В конце концов, пусть боярышник пьет – лишь бы только регулярно.
– Ладно, вам там, докторам, виднее, сами обо всем договоритесь. А остальные? Банан как?
– Пришел в себя, – довольно улыбнулся Дмитрий. – Плохо помнит, как все произошло, тем более как он сюда попал, но команды выполняет точно, сила в конечностях хорошая, на имя свое кивает утвердительно. Если все так пойдет и дальше, думаю, что можно будет его экстубировать уже к обеду. Хотя, конечно, слабоват он еще, надо бы его полечить с денек-другой, и потом, естественно, отдохнуть, а не по операциям шнырять. Ну про Куска вы знаете, в смысле, что его перевели даже. Он там, в палате, кстати, порядок навел – один из «крестовых», что тоже туда лег, пальцы гнуть начал, так Максим ваш, он тумбочку свою просто за ножку взял и на вытянутой руке поднял и подержал так, сопя через дырку в шее. «Крестовый» в момент заткнулся, лежит теперь спокойно, даже и охрану звать не пришлось. Я уже говорил – еще день, ну максимум два, и трубку можно будет вынимать. А дырка закроется. Вот Ким этот…
– А что с ним? – тревожно спросил Крысолов. – Вроде нормально все ж было?
– Ну там проблема одна возникла со свертыванием и почками, я все же думаю, справимся с ней, – несколько уклонился от темы доктор. – Так бывает после операции. И еще: он сейчас в жесточайшей депрессии. Он ведь у вас кем – следопытом был? А сейчас, считай, весь смысл жизни для него ушел, ну как он сам считает. В такой вот ситуации и до суицида, бывает, доходит. Вам бы сейчас его как-то поддержать надо, а главное – не бросать: если оставить его одного, он точно может поплыть.
– Хорошо, – кивнул Крысолов, – надо будет подумать.
– Может, вам и Сергей чего присоветует: все же у него опыт работы с инвалидами есть – до Хрени не одну руку или ногу оттяпал. Я ему, кстати, уже сказал об этом. И еще, ребята, я вам вчера говорил: мой хозяин с оплатой очень жесткий. Вы ведь тут чужие вроде, как иностранцы, это здешним у нас типа полис положен, да и то не всем, а кто на заводе пашет. А остальным… У нас ведь как – экстренная помощь в течение суток бесплатно, дальше – гони таблетку. Извините, но хозяин тут не я, так что…
– Ладно, поняли, – кивнул еще один раз Крысолов, – можешь подождать нас?
Получив согласие Дмитрия, они с Артемом подошли к двери.
– Значит, такой расклад: нам сейчас надо к нашему тайнику наведаться, только скрытно. Сейчас шакалы могут в стаю собраться и на нас напасть. И местные, и «крестовые»… Меня они, ясное дело, попытаются сразу пристрелить, причем в голову, чтобы я не зомбанулся и тебя не покусал. А вот тебя… Тебя, Артем, они будут брать живым: ты для них – «слабое звено», и они будут именно тебя пытаться «расколоть». А уж этого умения у бандюков всегда было хоть отбавляй. А без оплаты остальные, может, и выберутся, а Банан еще слабый, боюсь, захужеет. Да и с Сикокой не все, видать, ладно. Так что слинять нам надо по-тихому, ну может, Васильевич поможет.
– Командир, а что если машину нашу на базаре продать? Ну или из снаряги чего? Тому же Сикоке вряд ли, к примеру, автомат сейчас понадобится…
Крысолов озадаченно посмотрел на Артема, а затем просиял и с размаху хлопнул по плечу – тот аж сморщился: кувалда командира угодила как раз на синяк, образовавшийся за последние дни, – в деревне-то Артему за полгода столько палить не приходилось, как за прошлую неделю.
– Артем, а ты мозга! Я уже, дурень старый, совсем, наверное, последние извилины прострелял. Точно, так и сделаем, перекусим только и на базар двинем. В конце концов, может, у того же Дмитрия можно будет одолжить немного.
Они вернулись к Дмитрию, терпеливо ожидавшему их в коридоре, и Крысолов попробовал сразу же и осуществить этот план – насчет одолжить, однако Дмитрий только смущенно покачал головой, оправдываясь:
– Не, ребята, извините, с радостью бы, но тут такие дела… ну… нет, короче, у меня… Я особо не коплю, зачем мне…
Было похоже, что Дмитрий их не обманывает и с деньгами у него и в самом деле негусто. А Артему внезапно вспомнился покойный Санек. Тот был в общем-то не таким уж плохим парнем при жизни. Вот точно так же, как и Дмитрий, он оправдывался перед батей, когда надо было наскрести на бутылку: «Кондратыч… ну нет сейчас, а надо… ну надо…» Тоже у него вечно свободных денег не было, хоть и зарабатывал в лесхозе что-то, по сравнению с остальными односельчанами так и неплохо. А шел всегда к ним – как-то получалось так, что у отца вот деньги были…
– Ладно, Дмитрий, нет так нет, – спокойно сказал Крысолов, но желваки на его щеках на какое-то мгновение вздулись буграми. – Раз так, скажи хотя бы, где тут у вас перекусить можно.
– А, это запросто, – обрадованно сказал Дмитрий. – Тут у нас кафешка в подвале, «Погребок» называется. Супа, правда, не готовят, а так – поедите.
Он провел их ко входу в подвал и показал рукой на обитую железом дверь, видневшуюся в его глубине. За последнее время Артем к подвалам приобрел некоторую неприязнь, однако Крысолов спокойно шагнул вниз. Так что ему ничего не оставалось, как спуститься вслед за командиром.
«Погребок» оказался довольно-таки уютным помещением с крепкими столами, сколоченными из толстых плах, и такими же матерыми стульями – ножки вон в руку человека. Если что, такими и забаррикадироваться можно. Он высказал эту мысль Крысолову, и тот согласно кивнул:
– У людей после Хрени теперь надолго, если не навсегда, такое останется, особенно кто магазины держал, да такие вот кафешки: вот вломятся . Все равно как у блокадников бывших – держать запас пищи и экономить ее, хоть и голода нет – а надо! Вдруг! Я такое много где уже видел. Наверняка здешний хозяин тоже вдоволь насмотрелся, как зомбаки по витринам да дверям лапами стучат, а может, и сам за такой витриной посидел. Дверь тоже – видал? Даже морфу не прогрызть. Ну и при заварушке какой – а такие теперь куда как чаще стали происходить – такую мебель не сильно-то покурочишь. Да даже и перевернешь.
В кафе завтракали несколько медсестер, видать, с ночной смены, в углу мрачно пил что-то из кружки охранник, вроде бы тот самый, что их принимал, когда они Старого привезли. Подойдя к стойке, за которой стоял усатый пожилой кавказец, они с Крысоловом почитали меню, напечатанное на тетрадном листе. Печать была какая-то интересная, не на принтере. Артем вспомнил, где такую видел: в старых документах, у бати вот даже, к примеру. «На машинке» – так батя это называл. Ага, точно.
– Перловка… кукурузная… Риса нет? – с ноткой надежды в голосе спросил Крысолов кавказца.
– Откуда рис, дорогой, – вздохнул тот с непритворной грустью, – принеси мне рис – я тебе лично такой плов сделаю, такой плов… – Он закатил глаза. – Сам готовить буду, тебе подавать, даже есть просить не буду – приготовить хочу.
Нет риса. С юга нет. С востока нет. С Кавказа нет. А здесь не растет… Кукурузу бери, перловку – картошки тоже нет еще.
– Ладно, давай перловку. С чем хоть? Тушенка, небось?
– Есть тушенка, только зачем тебе тушенка? Она в солидоле сколько лет уже после Хрени стоит. – Он для выразительности потряс поднятыми руками. – А еще сколько до нее стояла? А ты – человек уважаемый, солидный, по оружию вижу. Сын твой – тоже: зачем такому молодому-сильному консервы есть? Вот гуляш бери, поджарку бери – хорошая говядина, сам на рынке покупал.
– А свинины нет?
– Ай, зачем свинина, дорогой? – поморщился кавказец. – Наши старики ее не ели – правильно делали. Что это за мясо, которое, если его правильно не убьешь, само тебя съест? Не хочешь говядину – рыбу бери. Рыба свежая совсем, хочешь – карась, хочешь – щука, хочешь – сом.
Рыбы действительно после Хрени стало куда как больше, даже у них на Симонихе. И даже стала появляться какая-то неизвестная, раньше Артем такой никогда не видел – бескостная. Вернее, с хрящевым скелетом, но вкусная! Батя сказал – стерлядь. И грибов с ягодами – их и раньше-то было полно, а сейчас вообще хоть косой коси. А насчет свинины кавказец все-таки не прав. Понятное дело, свинью сейчас убивать – дело хлопотное, с коровой возни куда как меньше. А со свиньей же как: ей надо либо сразу в башку стрелять, либо потом, когда горло ей перережешь, ну или в сердце ножом, быстренько в ту же голову чем-нибудь тяжелым засадить. Ну так на то и инструмент должен быть. Это раньше только с ножиком ходили кабана бить, сейчас надо и молоток с долбилом – толстым, остро отточенным штырем – иметь. Как кабан ногами засучил, приставил над ухом, хлоп – и готово. Ну а те, кто уж совсем боится, те еще и позвоночник топором перерубают, чтобы время выиграть. Артем с батей, правда, так никогда не делали, а то будто не кабана бить идешь, а на стройку какую-то. А свинина – куда как все же лучше говядины, даром что старики кавказца этого ее есть не хотели. Ну и что? Французы вон, говорят, лягушек ели и улиток, а может, и сейчас едят…
Крысолов заказал перловку с говядиной – кавказец сказал, что кукурузу еще варить надо, а перловка со вчерашнего дня осталась, и Артем последовал его примеру – рыбы он еще в деревне наелся.
– Правильно, – одобрил его выбор Крысолов, – перловка хоть и не шибко съедобная, а все ж питательнее кукурузы будет.
К удивлению Крысолова, и перловка оказалась не просто съедобной, а и достаточно вкусной – крупные жемчужно-серые зерна были нежными и мягкими.
– С армии такой не ел, – промычал Крысолов набитым ртом, уминая кашу. Артем только пожал плечами – каша как каша, в печке готовили, ясное дело. На молоке упрела, и мясо хорошо протушилось, так а как еще перловку можно приготовить, чтобы она невкусной была?
Потратив на завтрак не больше десяти – пятнадцати минут, они вышли из подвала и неспешно направились во двор. Крысолов, едва выйдя из дверей, внезапно стал как вкопанный.
– Та-а-к, – процедил он, – я точно прострелял все мозги. Жрать, значит, мне захотелось…
Резко повернувшись, он опять вошел в больницу, Артем, ничего не понимая, глянул во двор – сердце у него екнуло: их красной «нивы» во дворе больше не было.
Неслышно шепча что-то себе одними губами, Крысолов быстрым шагом направился к охраннику, сидящему в холле. Поговорив с ним минуту, он вернулся назад, понуро опустив плечи, так что Артем сразу понял: надеяться на то, что их машину просто перегнали в другое место, не надо. Тяжело опустившись на деревянную скамейку, стоящую возле входа, он уставился в пол, время от времени сжимая кулаки.
– Хреново, Артем, – наконец заговорил он тусклым голосом. – Мы тут вчера со Старым говорили, что, мол, пора на покой, так это не то слово. Мне не то что на покой – на упокоение пора. Так лажануться – это еще постараться надо! – Он низко промычал, по-прежнему не поднимая взгляда от пола. – Расслабился, в больницу попал, значит, все под контролем, машина под охраной…
– Командир, ты же сам говорил, что везде по двое ходить надо.
– Надо… – с тоской проговорил Крысолов. – Надо было быстрее рвать отсюда, пока возможность была.
– Ну ладно, пешком до общаги дойдем… – бодро начал Артем и осекся.
Крысолов невесело усмехнулся:
– То-то и оно – там теперь хрен ночевал, да рано встал. И соваться бесполезняк, нас там только и ждут. Правда, есть вариант – может, удастся уговорить начальство здешнее с оплатой повременить. – Он внезапно замолчал и посмотрел Артему через плечо: – Если я не ошибаюсь, вот оно как раз и идет.
Артем тоже обернулся: к ним неспешно подходил среднего роста человек в строгом темно-синем костюме с галстуком. Как-то непривычно было видеть такой наряд, непригодный ни для работы, ни для охоты, ни для войны, а только подчеркивающий статус владельца: вот ему всего этого делать не надо.
Человека сопровождали два плечистых мужика в хорошем камуфляже. Лапы – на открытых кобурах, демонстративно этак. В паре шагов от них человек остановился и, заложив руки за спину, с холодным любопытством посмотрел на них блеклыми, невыразительными глазами.
– Это ваши люди в моей  больнице лечатся? – Голос его был таким же невыразительным, как и взгляд, разве что ощутимо выделил слово «моей».
– Я так думаю, вы и сами знаете, раз прямиком к нам направились. – Артем порадовался, что голос Крысолова вновь обрел спокойствие и уверенность: в нем не осталось и следа той растерянности, с которой он говорил буквально минуту назад. Бесцветные глазки человека в синем костюме уставились Крысолову куда-то в грудь.
– Я не люблю, когда мне не отвечают прямо на поставленный вопрос. – В голосе мелькнуло легкое… раздражение? Однако Крысолов молчал, и человек оказался вынужден продолжить: – «Лечиться даром – даром лечиться», – слышали такое?
– Слышал, – равнодушно ответил Крысолов.
– Тогда, наверное, слышали и про мои  правила. – Человек вновь выделил голосом слово «мои». – Экстренная помощь – бесплатно. В течение суток. Потом – надо платить.
– А с кем я хоть разговариваю? – поинтересовался Крысолов, рассматривая потрескавшиеся псевдомраморные панели стоящей рядом колонны.
– Саенко меня зовут, слышали, может? Так что насчет оплаты? Кстати. Поскольку вы не наши жители, оплату попрошу внести за трое суток вперед.
– Мы заплатим, Саенко. – Голос Крысолова становился все более равнодушным.
– Однако, я слышал, у вас какие-то… затруднения?
– Это наши  затруднения. – Крысолов мастерски скопировал интонацию человека в костюме, хотя общий тон его голоса оставался таким же спокойным.
А вот невысокий слегка, только слегка, но занервничал:
– Ну тогда времени у вас до обеда, потом забирайте своих калек куда угодно.
– До четырех часов, – скучно уточнил Крысолов. – До этого времени мы внесем плату. И, кстати, только за троих. Не калек. Пациентов.
– Как угодно, – невысокий взял себя в руки, – потом их выставят за ворота. Даже этого, который с трубой лежит. С аппарата его сняли, дышать сам может – вперед! А кстати, знаете, сколько стоит сейчас баллон кислорода? А он уже почти сутки на кислороде лежит, так что вы мне в хорошую копейку влетаете. И после четырех часов я намерен ее с вас взять. Мне без разницы, кто вы и кого там постреляли, мои интересы должны быть соблюдены. Кстати, сейчас внести оплату можете? Ах, нет… Ну вы можете… хотя бы заложить свое оружие – ломбард берет. Под невысокий процент…
– Мы соблюдем ваши интересы, – Крысолов оставался невозмутимым, – а что до оружия, мы сами решим, как им распорядиться. Может, и по прямому назначению.
– Вы угрожаете мне?! – Невысокий повысил голос – так, чтобы люди, стоявшие невдалеке, начали озираться на них.
– Ну что вы, я всего лишь имел в виду, не подстрелить ли нам еще парочку морфов, чтобы расплатиться с вами. Я смотрю, у вас в поселке их как-то чрезмерно много.
– Шутите… – скривился Саенко. – Ну шутите, шутите. Если хотите – могу помочь, хотя бы с транспортом… Ну или с сопровождением…
– Не, не надо. – Крысолов демонстративно зевнул. – Сами справимся. Но если хотя бы минутой раньше четырех к моим людям кто-нибудь сунется с требованием покинуть больницу – он займет их место.
Человек в синем костюме хмыкнул и, ничего больше не сказав, двинулся прочь, все так же держа руки за спиной. Крысолов проводил его недобрым взглядом.
– Не выдержал, полчаса не выдержал, – процедил он сквозь зубы. – Ах ты ж, гаденыш жадный! Машину у нас только угнали, а он уже знает, что у нас с «транспортом» проблемы… Я так думаю, – посмотрел он на Артема, – машинка наша как раз у него где-то и стоит. Я-то на «крестовых» грешил. Только так понимаю, если это и они, то с его одобрения, а может, и с помощью. А не один я лопухнулся, – с неким мрачным удовлетворением констатировал он. – Подожди он немного – и я точно бы к нему пришел, а там бы он уже мне свои условия диктовал. Ага, «помог» бы – пулей в затылок, только мы до захоронки и добрались бы. А потом можно даже «гуманизм» проявить – оставить несчастных раненых на излечении в больнице бесплатно, раз их уж собственные друзья так кинули. А во время лечения мало ли что с человеком случиться может – скажем, сосед по палате перекинулся да и покусал всех… Так и другим объяснят, если кто проверить придет. И, между прочим, именно так и будет, если мы с тобой не появимся, живые и с оплатой… – он глянул на часы, – через шесть часов сорок две минуты. Мне бы сейчас часы, как у Коммандо, – сказал он непонятную фразу.
– А это кто?
– А… не бери в голову. Что у нас с боеприпасами, давай лучше глянем.
После короткого осмотра того, что у них оказалось с собой, Крысолов помрачнел. По автомату на каждого, по два рожка на автомат. Да еще «глок» с двумя обоймами – Крысолов с ним никогда не расставался, даже во сне. Ну по ножу еще, типа, тоже оружие. Все остальное было или на квартире, где их, несомненно, уже ждали Жоркины ребята, или в машине, канувшей в безвестные гаражи хозяина больницы. Все ведь, как назло, тогда с собой захватили, чтобы почистить, смазать, значицца, пока ребята в больничке валяются. Вот и почистили, бандюкам на радость…
– Ладно, будем надеяться, бой вести нам не придется, нам по-тихому проскочить и вернуться надо. А если все же завяжемся, нас двоих и по пять рожков не спасут. Давай по-быстрому к ребятам сходим, надо хоть предупредить их, если что…
Они поднялись наверх. Кусок со Старым сидели вместе недалеко от отделения реанимации, Старый что-то тихо втолковывал здоровяку, тот с серьезным видом слушал, иногда и сам что-то пытался говорить, затыкая пальцем отверстие трахеостомы, однако все же больше кивал или мотал головой.
Увидев их, они оба обрадовались, однако быстро помрачнели, узнав о требованиях, предъявленных им хозяином больницы.
– Ну хорошо, положим, я, да и Кусок, можем в принципе и свалить отсюда до четырех, а вот Банан, конечно… Я спрашивал – он по-прежнему только с кислородом дышит, без него в момент загружается. Его и вправду попробовали экстубировать, а оказалось, у него пневмоторакс развился: может, ребро было сломано, и воздуха во время вентиляции в плевральную полость подпустили. А может, и сама вентиляция поспособствовала, «рошка» – аппарат жесткий. Легкие от него рвутся запросто. Дренаж установили, но… Да и Сикока что-то тоже… Я слышал, сестры говорили, какие-то проблемы у него, не мочится вроде после переливания – может, просто недолитый, а может, и серьезнее что, не дай бог, почечная недостаточность какая.
Кусок решительно поднялся и опять попробовал навязаться к ним в попутчики, но Старый покачал головой:
– Нет, Макс, ты здесь останешься, надо за ребятами приглядеть. Вряд ли они здесь, на виду у такой кучи народу, кого-нибудь из вас выкрасть решатся, скорее за нами пойдут, но мало ли…
– «За нами»? – резко спросил его Крысолов.
– Именно, – спокойно кивнул головой Старый. – Я тут, если что, Куску не сильно помогу, бучу он и один устроит, буде такая надобность возникнет, хотя, повторяю, не думаю, что надо будет. А вот вам я пригодиться, пожалуй что, и смогу. Хотя бы в качестве стрелка на прикрытии, чтобы вам оторваться дать, если что… А чувствую я себя хорошо, честно. И кроме того – я же доктор, прошу вспомнить такой момент. И я прекрасно знаю свою болячку – сейчас мне хорошо, и может быть, хорошо, даже если я вместе с вами пешком до захоронки пройду, не говоря уж о том, чтобы где-нибудь залечь, стреляя. А хреново мне может стать и среди полного покоя на больничной койке – вспомни хотя бы предыдущую ночь.
– Стрелять-то особо и не из чего, – болезненно скривился Крысолов. – Но ладно, уговорил…
– Давай-ка мы все же к Дмитрию наведаемся, – решил Старый, – какой он ни пьяница, а, может, все же патроны какие-нибудь за душой водятся…
Втроем они покинули отделение, предупредив об этом дежурного врача. – Тот только сверился со временем поступления и убытия – и пожал плечами: ладно, мол, дело хозяйское.
– Вот интересно, – рассуждал Старый, – я помню, когда-то, если надо было выписаться из больницы раньше намеченного срока, пациенты, бывало, выклянчивали у врача разрешение: отпустите, мол, сильно надо. А тот уже решал: хочу – отпущу, хочу – нет. И часто бывало – не отпускал. Хотя выписка в ряде таких случаев жизни и здоровью пациента ничем не угрожала. И врач об этом знал, и пациент, особенно если лежал в больнице с чем-нибудь вроде гастрита, – а вот не хочу тебя выписывать! Левая нога моя так желает! (Часто за этим, правда, скрывалось нежелание оформлять историю болезни на выписанного и заполнять новую – на того, кто на освободившееся место поступит.) Но самое интересное: люди, которым, бывало, до зарезу надо было действительно уйти из больницы по возникшим обстоятельствам, очень часто тем не менее, вздохнув, вновь шли ложиться на койку в опостылевшую палату: врач не разрешил ! Хоть дверь в палате на замок не закрывалась, решеток на окнах не было, а сами они были вполне дееспособными и вменяемыми, так что задержать их при их ясно выраженном нежелании оставаться в стенах лечебного учреждения никто бы не смог, да и не пытался бы. Но! А вдруг… Вот и не уходили, потому что в таком случае приходится брать ответственность на себя, а это стремно. И страсть как не любил наш человек это дело – отвечать за свои действия. Пусть уж лучше свадьба единственной дочки без меня состоится, пока я на койке валяюсь, не я виноват. Врач не разрешил … Та же байда с эвтаназией была. Так ратовали за нее, так ратовали, чтобы ввести, значит, штуку такую и ответственность с себя снять. Потому как страдать от боли при онкологии не хочется, но одновременно и покончить с этим страшновато. И не столько оттого, что при этом  больно будет, – куча вполне доступных способов есть уйти из жизни практически безболезненно. Да и страдали люди, бывало, от болезни так, что любая кратковременная боль от этого  – пустяк в сравнении с теми же онкологическими болями. Другое останавливало. А вдруг там  что-то есть? И за самоубийство  – придется отвечать? Нет уж… Я вот бумагу подпишу, а укол мне ты, доктор, делай. Ну или яда вкусного, негорького, принеси. А я вроде при таком раскладе уже как бы и не совсем при чем.
– Да, помню. – Крысолов быстро шел по коридору, но успевал перебрасываться со Старым фразами. – Даже мне передача одна врезалась. Человек чуть ли не линчевать Минздрав в полном составе предлагал, потому как наблюдал месяц за страданиями своего родственника, умирающего от рака поджелудочной железы, а вот врачи его не убили, потому как инструкции у них такой не было. Я сам тогда еще удивился: ну сильно ты хочешь облегчить страдания родственника – скорми ему втихаря какого-нибудь крысиного яда, раз уж такой сердобольный и нет сил терпеть его мучения. Ан нет – пусть врачи убивают. А я такую ответственность на себя брать не буду, потому как я гуманен до невозможности.
Выйдя из больницы, они направились к корпусу, где должен был обретаться их новый знакомый.
Артем по уже въевшейся привычке крутить башкой во все стороны при повороте к зданию глянул в сторону главного корпуса, из которого они вышли, и зло прищурился: человек в камуфляже, один из тех, кто сопровождал человека в синем костюме, внимательно следил за их маршрутом.
Он сказал об этом Крысолову, и тот кивнул:
– Да ясное дело – следят. Здесь, на территории больницы, заварушку устраивать не будут, чтобы лишнего шума избежать. А вот когда выйдем…
Они вошли в старое одноэтажное кирпичное здание, на котором до сих пор висела черная, с облупившимися золотыми буквами доска: «Инфекционное отделение». По всей видимости, его отдали под общежитие как наименее «нужное». На входе они столкнулись с выходившим из дома Иваном, тем самым фельдшером, что помог им на заводе.
– Дмитрий Васильевич где живет? – спросил его Старый.
– В конце коридора, предпоследняя комната налево, – объяснил тот, показав рукой, в какую сторону надо двигаться. – Только смотрите, он после дежурства может быть уже «загашенный», хотя вообще-то рано: после обеда – тогда точно ляжет…
– А что это за охрана у вас такая любопытная? – негромко спросил Ивана Артем, кивнув в сторону главного корпуса, где уже двое охранников стояли, заложив руки за спину. Было видно, как они о чем-то переговариваются, потом один из них опять скрылся в главном корпусе, а второй лениво двинулся к их зданию, не сводя тем не менее глаз со входа.
– А, эти… – недобро протянул Иван. – Это не наши. Это саенковские. Псы цепные. Набрал он их откуда-то со стороны. У нас их здесь «вышибалами» зовут: чтобы из больницы «вышибать».
– Так, значит, действительно могут без лечения оставить? – нехорошо прищурился Крысолов.
– Да, бывали случаи, когда без оплаты выносили людей за территорию больницы – и все, – неохотно подтвердил Иван. – Кой-кто и зомбанулся даже. А тех, кто протестовать пробовал, как-то удачно «крестовые» подстрелили, ну или так пропали они. Так что сейчас поперек хозяина никто не идет. У него с администрацией завода отношения нормальные, вот он и ходит гоголем.
– Да, ребята, у вас тут, блин, не то что феодализм… хрен что тут у вас, – поморщился Крысолов.
– А типа лучше было, перед Хренью самой, – устало пожал плечами Старый, – когда почти то же творилось что у нас, что на «благословенном» Западе? Нет монеты – ну и лечение соответствующее: «…Надо бы вам, конечно, операцию делать, протез клапана вставлять в Москве или в Питере, но, поскольку денег у вас нет, а бюджет не резиновый, попейте аспирин в своей Нижнекукуевке, авось пройдет». И на полном серьезе, помню я, угрожали турецкие доктора вынести из больницы своего российского коллегу – помнишь, из Барнаула? Шумная же история была, ну у которого кома приключилась на их курорте? Не подними тогда пресса шумиху, да будь он откуда-то из страны хоть немного беднее, глядишь, и вынесли бы. Дмитрий прав: все просто сейчас ярче стало, дошло до логического конца… Ладно, пошли к нему, кстати. Время тикает, – напомнил он, и они пошли по коридору с довольно хорошей, на удивление, отделкой.
– Наверное, реконструкцию перед самой Хренью провели, – предположил Старый, – вон и плитка на полу новая, не раскрошенная, и краска на стенах ручками каталок не отбитая. А попортить уже не успели.
Двери, которые вели в бывшие палаты, а ныне комнаты, тоже были неестественно широкими. Артем догадался: чтобы через них можно было прямо на койках проезжать. Правильно, а то вон в основном корпусе – двери узенькие, так Сикоку еле на каталке в палату ввезли. Они остановились перед дверью, за которой должен был бы жить Дмитрий, и Крысолов нетерпеливо постучал в нее раз, затем другой. Послышались шаги, дверь открылась. Дмитрий. Видно было, успел уже выпить – глаза его, и так красные от бессонной ночи, налились еще больше, да и без глаз было слышно – в комнате стоял густой запах самогона. Тем не менее держался на ногах Дмитрий довольно крепко.
Старый тоже слегка поморщился, однако больше ничем своего неудовольствия не выдал.
– Дима, нам нужно любое оружие и патроны, – не тяня резину, с ходу объявил он.
Дмитрий невесело усмехнулся:
– Завязались с «крестовыми», а для полного счастья с Саенко сцепились? Блин, совсем не помню, как там в фильме было… поэтому перехожу сразу к основному моменту: «Вот что, ребята, пулемета я вам не дам…» Я ж вам уже говорил: я теперь ни с кем – ни с белыми, ни с красными, никого не выбираю, сам по себе. Меня не тронь – я тоже никого трогать не буду. Да и нет у меня ничего, кроме того, дареного «макарыча». Зомбака пристрелить и кому-нибудь борзому пулю всадить – мне хватает, а воевать я как-то и не сподобился научиться.
– Ясно и понятно излагаешь, – спокойно кивнул Старый. – Предлагать, по типу товарища Сухова – «…ну так пошли» – не буду, потому как этот эпизод мы уже проехали по ходу фильма. – Он повернулся к молча стоявшим в коридоре Артему и Крысолову и коротко бросил им: – Пошли, – и шагнул. Потом остановился и, не оборачиваясь, проронил: – Точно ли ты уверен, Варутин, что не выбрал… Я даже не про «крестовых» или хозяина твоего, а про жизнь твою. Стоило ли на нас литр коньяка тратить? Впустую же, а так на пару дней бы ведь хватило. – Он все же полуобернулся и глянул на Дмитрия, постаравшегося смотреть прямо ему в глаза, но все же отведшего взгляд. – Дима, ты у же  выбрал – ее. Водяру. Ты ведь пистолет не даешь нам почему? Потому что вдруг из-за этого надо будет менять что-то. Вдруг уходить придется с нами. И не пить неизвестно сколько… Ладно, оставайся… – Он смотрел на Дмитрия даже не с презрением, а холодно, с профессиональным интересом. Как врач на больного. Потом все они как по команде повернулись и пошли – дверь за их спинами тихо щелкнула хорошим, надежно врезанным замком.
– Никуда он отсюда не «дернет», – задумчиво сказал Старый. – Будет сидеть и вот так говорить всем, что «завтра уеду». Будет говорить и пить. Хоть и пистолет теперь у него, а он все равно остался там, на кухне. Ему реально страшно менять что-то в жизни, как страшно было многим нашим специалистам, и неплохим, между прочим, уехать за кордон: и границу уже открыли, и не так дорого это было, и язык многие неплохо знали, а все чего-то ждали – хорошего правительства, Шенгенской визы для страны, еще чего-то. И параллельно кляли свою жизнь…
Они остановились перед дверью, ведущей на улицу. Крысолов медлил, напряженно хмуря лоб и покусывая нижнюю губу.
– Расклад такой, – наконец решился он, – нас, как только мы выйдем за ворота, сразу начнут пасти. На людном месте вряд ли тронут, хотя и этого нельзя исключать: типа, отмороженные «крестовые» совсем без командира с катушек слетели, с них и спрос…
– Вряд ли, – возразил Старый, – не захотят они со сворой команд заедаться хотя бы по вопросу обеспечения безопасности в городе. По крайней мере я лично задал бы именно такой вопрос и начальнику здешней безопасности, и администрации.
– Вот и я так думаю, – кивнул Крысолов, – но как только мы продвинемся в безлюдное место, там нас и попробуют прижать, тем более что им торопиться некуда, это у нас уже… пять пятьдесят три осталось. Значит, где-то по дороге кто-то один должен незаметно оторваться и по-тихому слинять. На это нам потребуется, скажем, полчаса. А двое других попытаются задержать всех остальных, причем так, чтобы они думали, что нас по-прежнему трое, хотя бы на час. За этот час третий должен найти транспорт и выбраться из поселка. Причем незаметно. До захоронки – минут тридцать – сорок. Полчаса – на месте, еще час – на обратную дорогу…
– Больше часа: на обратном пути его будут уже ждать, – помотал головой Старый. – Потому как минимум последних километров пять, а лучше – десять он должен пройти пешком и незаметно пробраться в поселок.
– Значит, на обратную дорогу – три часа. Если встретимся где-нибудь здесь, назад в больницу уже по-любому пройдем. Ну полчаса – на форс-мажор. В обрез, но успеваем. Правда, есть риск – пока двое станут у моря погоды дожидаться, третьего, возможно, уже потрошить будут. Но тут уж как карта ляжет.
– На захоронку пойдешь ты, – утвердительно сказал Старый. – Ты там уже был, и тебе меньше потребуется времени, чтобы до нее добраться. Ну и физподготовка у тебя на уровне.
– Хорошо. Где лучше оторваться, как думаешь?.. – Они со Старым негромко переговаривались. Артем в общем-то не думал даже давать им советы. Он просто наблюдал за улицей, вплотную подойдя к выходу, и оценивал обстановку через щель от неплотно прикрывшейся двери. Охранник топтался неподалеку, не очень-то и стремясь показать свою незаинтересованность. Он, правда, не совался внутрь здания, но и не уходил, терпеливо ожидая их выхода. А, вот и еще двое бегут. Он так увлекся наблюдением за происходящим снаружи, что пропустил момент, когда негромкие переговоры за спиной внезапно стихли. Потому что кто-то сказал знакомым голосом:
– У меня есть оружие и патроны. И машина.
Даже за то недолгое время, что он находился в команде, у Артема, наверное, здорово изменилась анатомия – морфировал он, что ли? Во всяком случае, у него как-то запросто получилось одним глазом, как и раньше, наблюдать за происходящим на улице – там, кстати, саенковские охранники разделились: один остался стоять на месте, а двое других побежали в разные стороны, огибая здание, – а вторым ему удалось, скосив взгляд, увидеть, что перед настороженными Крысоловом и Старым стоит уже знакомая ему Варька. А без белого халата, в камуфляже – она тоже ничего!
– А вам что за дело, девушка? – сухо спросил Старый. – И откуда вы знаете о наших потребностях?
– Ну про то, что у вас машину угнали, мне сам Дмитрий Васильевич сказал, когда с дежурства пришел, как и про то, что вам надо оплату срочно внести, – усмехнулась она бледноватыми губами. – А про оружие – я и сама слышала. Моя комната рядом с его, а звукоизоляция здесь так себе.
Старый тем не менее смотрел на нее, хмурясь.
– А вот такой вопрос, – неожиданно жестко спросил он ее, – ежели так помочь ты хочешь, чего ради с патронами и оружием связываться? Может, лучше наличкой одолжишь? Или это: пара лишних стволов у тебя? Ну так давай в ломбард заложим, как тот же Саенко предлагал. Продадим «чего-нибудь ненужное», как Шарик Матроскину предлагал? Можешь объяснить?
– Объяснить – могу… верить или нет – ваше дело. Итак… – Варька облокотилась на стену. На лоб ей упала русая челка, и она нетерпеливо тряхнула головой – на Артема пахнуло приятным запахом. В их деревню Серега тоже пробовал завозить духи и другие парфюмы, только они у него в деревне не пошли. Мужики, как бороды поотрастили, вообще перестали чем-либо пользоваться, ну и бабы тоже как-то не взялись поливаться «Диором» и «Кензо» – именно эти названия Артем запомнил изо всех названий пузырьков, что Серега расставлял на своем дощатом прилавке. Так оно и понятно: куда эти духи применить – на жатву? На сенокос? Ну а здесь, видать, до сих пор в ходу. Да и это, Варька, она ж из Москвы, – ну там, ясно, надо было такое… – Налички у меня свободной мало. Саенко не больно-то щедрый на зарплату, хоть здесь и лучше, чем в поселке. По продаже «чего-нибудь ненужного». Если вы даже блок НУРСов на базар принесете и даже «миниган» в нагрузку приложите (Крысолов удивленно глянул на девчонку, но больше ничем своего удивления не проявил), его у вас все равно никто не возьмет, потому что день сегодня не базарный, народу мало, и ко всем, кто чего-то реально продает-покупает – уже с утра подошли люди Саенко и посоветовали , никакой угрозы, из оружия ничего сегодня не брать. Ни у кого. То же будет и в ломбарде – просто он закрыт сегодня. Вот случилось так – бывает. И даже если я дедову избу продать попытаюсь и все, что в ней, сделка не состоится: любые более-менее крупные покупки надо фиксировать у нотариуса, и через пару минут, как я, к примеру, туда заявлюсь, об этом станет известно Саенко, и нотариусу настойчиво порекомендуют сделку такую не заключать, по крайней мере часов до четырех, а лучше – до завтрашнего дня. А по мелочи чего начать продавать – не наберется у меня мелочи столько. И покупателей на мелочь эту не наберется.
– И откуда ты все это знаешь, красавица? – иронично спросил ее Крысолов, сощурив глаза.
– Подружка у меня есть, Зинка Крылова, сестра постовая. Спит она с Саенко. Его, кстати, Тимур зовут. Ну и эту ночь у него провела, а утром мне рассказала, по секрету большому, что сегодня к нему пришел здоровый такой бандюган «крестовый». Тимур вышел к нему, думал, что она спала. Дверь неплотно прикрыта была, вот она и услышала, как они все и прикинули: и с нотариусом, и с ломбардом… И это еще не все: даже если вы до захоронки удачно доберетесь, на обратном пути вас уже будут ждать: и Тимуровы ребята, и «крестовые». Они рассчитывали, что вас двое будет, но и для троих у них людей хватит: перекроют все дороги, ведущие в поселок, даже огородами не проберетесь. Тимур хорошо знает город, и они полчаса над картой колдовали, где людей расставить.
– А что, если, – задумчиво протянул Старый, – мы сердечного друга Зинки твоей за жабры возьмем? И, скажем, кой-чего к нему применим? Я вот, к примеру, без малого двадцать лет людишек резал и по животу, и так, по конечностям, а вот только после Песца узнал, как оно правильно-то надо, чтобы эффект  был…
– Вряд ли найдете вы Тимура, – мотнула головой девчонка. – Он очень осторожный, наверняка где-нибудь в людном месте обретается, чтобы «не при делах» быть.
– Ну а тебе какой резон во все это ввязываться? – спросил наконец Крысолов. – Тебе каким боком все это вылезает?
– Я хочу уехать отсюда, – пожала плечами девчонка. – Варутин прав – лафа здесь кончится, как только опустеют склады. И уезжать надо заранее, желательно не с пустыми руками. Здесь мне все равно много не заработать, разве что, – криво улыбнулась она, – подвинуть Зинку с кровати Саенко. Так что… В общем, я решила, что это мой шанс, и готова рискнуть. Тем более что Саенко и впрямь начал на меня поглядывать, а мне он не очень-то нравится. Так что я уж лучше с вами. Могу я рассчитывать на долю, если помогу вам? На какую-нибудь? – Девчонка изо всех сил пыталась выглядеть этакой прожженной авантюристкой с торгашескими замашками, но Артем про себя усмехнулся – последняя ее фраза прозвучала настолько робко и неуверенно, что даже ему, не очень-то искушенному в коммерческих вопросах, стало ясно, что объегорить ее сможет любой, кто этого захочет. Даже, наверное, он.
– Долю, – усмехнулся Старый, – выделить можно. Только получишь ли ты ее? Девочка, ты понимаешь, что, выбирая нас, ты не то что рискуешь – ты мосты все сжигаешь. Потом тебе сюда вернуться уже нельзя будет… да, пожалуй, никогда, если, конечно, Саенко при власти останется. Да и с нами идти сейчас – все равно что по Арбату голому и без оружия гулять. Почему ты все же хочешь помочь нам?..
– Я все понимаю, – она упрямо сощурила глаза и выдержала тяжелый взгляд Старого, – только все равно я с вами. Свои у меня причины. – При этом она искоса глянула на Крысолова, но уже не покраснела. – И не называй меня девочкой, раз уж мы на «ты» перешли. Ну? Решайте быстрее, а то без меня вам незаметно не то что из города – из больницы не выбраться.
– Что делать будем, командир? – негромко спросил Старый.
– Артем, ты что скажешь? – неожиданно обратился Крысолов к нему.
Блин, а принимать решение – совсем не то что самому ждать, когда кто-то эту ответственность на себя возьмет… Недели не прошло, как Артем почти вот так же стоял и ждал решения команды. А теперь вон он сам – команда, и все, что потом случится с ними из-за Варьки этой, и плохого и хорошего, будет и на его совести. А Крысолов хитрый – первым его, как самого молодого, припахал. Вот спросил бы Старого, тот сказал бы: «Нет, не берем», – ну и Артему проще было бы, а так самому думать надо, на Варьку эту глядеть. И времени подумать нет совсем, тут она права, конечно.
Может, эта правота, может, то, что он первым изо всей команды познакомился с девчонкой и практически больше всех с ней разговаривал, а может, молодежная солидарность – все-таки стремно было ждать тогда, и до ужаса страшно и обидно, что не возьмут, – все вместе и повлияло на его решение. Вот как-то не показалась ему эта Варька неискренней и тогда, и сейчас. Не показалась – и все тут. Неизвестно, правда, как она стреляет, Варька эта, однако же хоть немного с оружием да знакома – упокоила вон бабку же ту…
Боясь, чтобы голос не дрогнул, и стараясь говорить как можно ровнее, он произнес:
– Я согласен взять ее. – Может, еще что-то надо добавить? Типа: «…Но следить за ней строго»? Угу, за тобой самим следить еще надо… А, ладно, Крысолов вон уже на Старого смотрит.
– Нет, – жестко сказал Старый. – Я однозначно против. Она может быть подставой. И вывести нас прямо под стволы. Предлагаю делать, как решили раньше. – Он заложил руки за спину и демонстративно отвернулся от девчонки. Потом произнес: – Крысолов, решать тебе. Только когда решать окончательно будешь, помни: за нами – еще три члена команды. Беспомощных. Без нас им – хана. И еще сам для себя реши: она тебе просто нравится, или ты действительно думаешь, что мы с ней справимся лучше.
– Хорошо, – тихо сказал Крысолов и на добрых полминуты опустил свою короткостриженую голову, играя желваками. Потом резко вскинул ее: – Мы берем ее. Какую долю тебе выделить, – повернулся он к Варьке, – решим потом. Когда все вместе будем. Но в чем можешь не сомневаться – в случае хоть чего-нибудь, что мне не понравится или покажется подозрительным, – я первым всажу в тебя пулю. В любой момент, расспрашивать не буду. Даже если это станет последним, что я сделаю в жизни. Повторяю – даже если мне покажется. На такой расклад согласна?
Артем подумал, что угроза Крысолова – в общем-то пустая. Вот если бы ему  Крысолов сейчас  заявил что-нибудь подобное, Артем, пожалуй, задумался бы далеко не на полминуты, стоит ли с ним идти, когда он в таком настроении. Так это же сейчас – после того как он видел, как Крысолов стреляет, двигается. После того как он видел его растерянным и чуть ли не плачущим от осознания того, что он сделал ошибку, могущую стоить жизни его людям. Второй такой ошибки за день, и даже намека на нее, Крысолов не допустит. Вот только чтобы знать все это, надо бы с Крысоловом пообщаться поближе, а не просто увидеть за столом молодцеватого мужика в ладно сидящем камуфляже… Только откуда все это знать Варьке?
Однако прозвучало что-то настолько убедительное в ледяном голосе Крысолова, что Варька побледнела – даже в полутемном коридоре отделения было это видно. Она сглотнула, хотела ответить, но не смогла. Помотав головой, она все же сумела еле слышно пискнуть:
– Да…
Этот писк как-то успокоил Артема. Почему-то его больше насторожила бы полная уверенность в голосе их новой попутчицы. Старый же внимательно посмотрел на Крысолова, на Варьку – ничего не сказал и, вздохнув, пожал плечами.
– Хорошо. Тогда давай по-быстрому: что ты там насчет выхода из больницы говорила? – Тон Крысолова немного потеплел, по прикидкам Артема – градуса на полтора по стобалльной шкале, однако Варьке хватило и этого. Она обрадованно вскинула голову и начала быстро объяснять:
– Надо выходить через мою комнату. Там раньше был бокс для заразных больных, с отдельным выходом, чтобы машина могла прямо к боксу подъехать и туда больного поместить. Их таких несколько было. Когда отделение в общежитие переделывали, все двери изнутри заколотили, так что через них выйти нельзя. А вот у меня не сделали. Снаружи кажется, что они все забиты наглухо, я раньше со двора специально смотрела, но у меня дверь открывается. Я пробовала, у меня и ключ от нее есть. А про дверь эту никто не знает, ну что открывается она.
Крысолов посмотрел на Старого – тот кивнул, подтвердив:
– Делали так, типа, вдруг чума, так тогда, значит, госпитализировать, чтобы не контактировали.
– Надо быстро, – бормотнул Крысолов, – еще максимум полчаса – и они заинтересуются, чего мы тут сидим и не выходим. А может, и меньше.
Памятуя о хреновой, по словам Варьки, звукоизоляции, они постарались как можно тише пройти к ней в палату. Тьфу, комнату. Хоть было и некогда, Артем с любопытством осмотрелся. В комнате было не сказать чтобы светло – растущие за окном кусты заслоняли солнце. Осенью, наверное, сыро тут. А не сильно богато, прямо скажем. Кровать деревянная, пара мягких кресел, столик журнальный, стол обеденный. И – да, не в пример чище, конечно, чем у Дмитрия, и не самогоном пахнет, а теми же духами. После Хрени многие как с ума посходили и в дома и квартиры чего только не волокли – и мебель всякую, и электронику, да и вообще барахлом так заваливали дома, что жить было невозможно. А тут вроде девчонка не жадная, так что Артем еще «плюсанул» ей. Варька, едва зайдя в комнату, прихватила совсем крохотный рюкзачок, стоявший за дверью. Надевать, правда, не стала – так и держала в одной руке. А пистолет у нее и раньше с собой был, в кобуре, причем нормальной такой, не стандартной коричневой, с которой почти все ходили, а под цвет камуфляжки подобранной.
– А рюкзачок заранее собрала – а ну как не взяли бы? – прищурился Старый. Артем аж похолодел: вдруг сейчас Крысолов пальнет, если ему покажется …
– Не взяли бы, я бы сама за вами пошла, по-любому, не сейчас – так после бы к вам подошла, – просто ответила Варька.
– Ну и словила бы пулю, – буркнул тот, однако вопросов больше не задавал, по-видимому, удовлетворившись ответом.
Вопрос задал Крысолов:
– Теперь куда?
– Сюда. – Варька открыла дверь в самом конце комнаты, ведущую, как оказалось, в санузел. Ну хоть здесь не выпилена до половины. Для больных, вернее, для врачей и прочего медперсонала оно, конечно, удобно – следить. А вот жить в таких условиях Артему не очень-то хотелось бы – придет вот такая девчонка в гости, а тебе припрет после капусты с фасолью…
Рядом с пластиковой душевой кабинкой была еще одна дверь, по прикидкам – уже выходящая на улицу. Видно было, что дверь эта еще с тех, «доремонтных» работ, кондовая такая. Небось при Союзе еще делали.
Девчонка, пошарив на верхней крышке висящего рядом с кабинкой ящичка, достала ключ под стать такой двери – толстенный, такое ощущение, чуть ли не кованый, с двумя резными бородками.
– Везде сайдингом забили, а у меня оставили, не знаю почему, – шепотом объяснила Варька. – А снаружи тоже обделали, так что и незаметно, что дверь тут есть. Теперь тихо и осторожно: дверь приоткрою – и можно выйти. И прямо к забору, а там вдоль него…
– Там охранники, – резко напомнил Артем. – Трое их. Один – перед входной дверью, а двое – в обход здания пошли.
Варька на секунду задумалась, потом нерешительно сказала:
– Вообще-то… есть вариант… Один из тех охранников, что побежали за отделение, наверняка контролирует второй выход с торца здания. Второй будет следить за окнами от второго угла за отделением. Там, за дверью, кусты с обеих сторон.
– Зеленая зона при подъезде к боксу, – кивнул Старый.
– Ага. Их, правда, еще до Беды подрубили, но потом никто за ними не следил, вот акация и разрослась. А в конце аллеи – канава, по ней надо до забора. Дождь, правда, прошел, по грязи…
– Хрен с ним, главное, не по дерьму. Хотя лучше живым по дерьму, чем зомбаком по асфальту. Дальше что?
– Канава ведет к забору, под ним – дыра, человек пролезет. По этой канаве вода стекает, если дождь. Ну и пацаны осенью лазают, когда в больничный сад за яблоками попасть хотят. Я тоже когда-то лазила, а совсем недавно на нее смотреть ходила – любопытно мне стало, как мы тогда в нее пролезали. Дыра с тех пор так и стоит – ее занесло грязью с тех пор, но пролезть можно. За забором – старый парк. Пока вы выбираться будете – я попытаюсь охранника отвлечь, потом выеду на машине. В парке я вас подбираю, мы заедем в дедов дом за оружием и патронами, а потом уже можете ехать куда хотите. Можете даже без меня. Только, если поедем вместе, я и дальше помочь смогу: и на выезде, и когда назад пробираться будем. Тимур хоть и знает город, но не так, как я. Я ведь тут выросла, с мальчишками все углы облазила – дед всегда говорил, что башку где-нибудь сломлю. Поэтому я знаю в том числе и те лазейки, которые Тимуру и в голову не придут.
Крысолов хмурясь посмотрел на нее. Но, по-видимому, ему все еще не казалось . Ну или не хотелось казаться. Он вздохнул, нехотя кивнул и приказал:
– Артем, ты – первый. Доползешь до канавы – светани зеркальцем. Найдется у тебя? – повернулся Крысолов к Варьке.
…Ой, блин. Если они выйдут – потом смогут на морфов без оружия ходить. Достаточно будет Варьку вот так вот спросить, а потом попросить на морфа посмотреть – точно сдохнет.
Тем не менее молодая докторесса (или она студентка еще? Так институтов же вроде бы нет, вот как ей и кто диплом выдаст теперь, если что? Дмитрий разве…), ничем больше не проявив своего неудовольствия, достала с полки маленькую пудреницу. Сразу стало ясно, что да, неудовольствие у нее все же было, по тому, как жалобно хрупнула красная пластмасска, когда Варька решительно отломила верхнюю крышечку.
– Пойдет. – Крысолов протянул Артему крышку со вделанным в нее маленьким зеркальцем. – Постарайся засветить прямо в окно. Один проблеск – «все нормально, пошел второй». Два – «стоять». Если сигнала долго не будет… попробуем выйти через дверь.
«Вдвоем», – практически прозвучало в сыроватом воздухе санузла.
Артем проверил, нет ли чего в карманах могущего помешать при ползании, заправил получше куртку в брюки, чтобы та не выехала и не елозить из-за этого голым брюхом по асфальту. Потом намотал ремень автомата на руку и присел у двери.
– Готов? – Крысолов со Старым стали возле двери, Крысолов крепко вцепился в ручку. Варька осторожно повернула ключ в скважине – замок, хоть и старый, был сработан надежно, практически не щелкнул. Крысолов с некоторым усилием приподнял дверь, чтобы она не скрипнула, и осторожно приоткрыл ее – буквально сантиметров на тридцать – сорок, но Артему хватило этого, чтобы ужом проскользнуть в образовавшуюся щель и сползти с невысокого, в одну ступеньку, полуразвалившегося бетонного крылечка. Хорошо еще было то, что дверь при строительстве была «утоплена» в нишу. Со стороны и незаметно было, что она открылась. «Будем надеяться, что незаметно», – поправил он себя. А здорово все-таки, что батя заставлял их с Васьком покойным ползать учиться – хоть по пыли, хоть по грязи – не поднимая головы, а главное, задницы. Кусты акации вообще-то разрослись густо и надежно скрывали все выше полутора метров, но как уж научил батя Артема ползать – так и научил. Вот и стелился он по земле, закинув на локоть автомат. С укоротом – оно даже лучше, чем с «веслом» получалось. Асфальт вот только, которым была покрыта дорожка, ведущая к отделению, весь растрескался, камушки, выпавшие из покрытия, похрустывали. Артем, конечно, понимал, что слышит этот хруст он один, потому как рядом находится. А уже метров с десяти – а вряд ли ближе стоял кто-либо из охраны Саенко – хрен ты чего услышишь, но все равно он с облегчением перевел дух, когда добрался до конца аллейки. Ага, вот и просвет в кустах – он осторожно выглянул туда, пригибая голову пониже к корням. Вон один стоит. Метров двадцать до него, на окна зырит. Артем впился взглядом в лицо охранника – с такого расстояния можно было разглядеть каждый волос в его короткостриженой бородке. Однако вовсе не качество стрижки охранниковой бороды волновало сейчас Артема: он внимательно смотрел, не стрельнет ли ненароком взглядом тот в его сторону, что означало бы, что все его ползанье и маскировка курам на смех. Что тогда делать, Артем вообще-то представлял себе слабо – не валить же этого охранника, в конце концов. Или подняться и сказать: «Чур, не считается!» Он с минуту, не мигая, смотрел на охранника, но тот, кажется, все-таки действительно не видел, как он выскользнул из отделения. О, вот и Варька появилась, вон идет не спеша. Так, некогда ждать, когда она его убалтывать начнет. Артем перевернулся на бок, следя за тем, чтобы ненароком не брякнуть автоматом о некстати подвернувшийся камень. Достав зеркальце, прикинул, как лучше поймать луч солнца, чтобы не пускать зайчика по стенке. Ага… вот так. Теперь опять – что там возле охранника – Варька стоит… головой с распущенными волосами потряхивает… за рукав куртки охранника пальчиками теребит. Если и спектакль это для них, то здоровский, Артем и сам, наверное, отвлекся бы на такое, – он светанул в окно, и почти сразу же на дорожке показался Старый. Ползал он не так хорошо, как Артем, но все же довольно быстро, так что вскоре оказался рядом с ним. Артем мотнул головой, показывая, где можно спуститься в канаву, а сам продолжил наблюдение за охранником, все так же болтающим с Варькой. А вот на будущее надо запомнить такое: подходит к тебе женщина – так и жди подвоха, сделал он себе мысленную зарубку. Варька уже вроде закончила разговор, пошла, опять что-то «вспомнила», вернулась. Он опять посветил в окно – Крысолов, такое впечатление, материализовался на дорожке из воздуха. Артем с удивлением взглянул на него: вот только что никого не было – а вот он уже тут. Как змей, честное слово, какой…
Он показал Крысолову, куда ему следует ползти вслед за Старым, а сам перекатился на другую сторону дорожки – хотелось взглянуть, как там другой охранник, – но через плотные кусты ничего не было видно, да и расстояние до того конца корпуса было побольше. Ну будем считать, что раз я ничего не вижу, нас он тоже не видит, мысленно решил про себя Артем. Опять перекат – Варька уже пошла все же к воротам больницы, исчерпав, по-видимому, все темы для беседы, но не все способы отвлечения, потому что охранник вместо наблюдения за кустами уставился на ее покачивающиеся бедра. Ну пялься, пялься… Артем скользнул в канаву. Крысолов и Старый здорово вытерли ее своими животами, так что он, считай, и не извозюкался почти, пока полз. Один раз только противно стало – когда натолкнулся на безногое крысиное тело с разрубленной головой – наверное, Старый постарался, – хоть бы не куснул его крысак этот недоеденный.
Нет, а грязи все-таки здесь до фига, налипло на лицо прилично, ну дышать можно – и то ладно.
Потемневшая бетонная плита с прозеленью мха в нижней части как-то внезапно возникла прямо перед носом Артема – лаз под ней был не такой уж и широкий, однако протиснуться можно, да и Крысолов со Старым, пока лезли, ход расширили. Пацанам теперь за яблоками лазить будет удобнее, хотя, может быть, наоборот – как узнает Саенко, как они с территории слиняли, точно засыплет все на фиг, чисто от злости. Елозя животом, Артем протиснулся под бетонной плитой, ну а на той стороне ему уже Старый помог. Канава за забором становилась глубже – вообще-то уже не канава даже, а практически овраг небольшой с довольно высокими краями. Дно оврага устилали многочисленные камушки, намытые за многие годы бурления дождевых потоков, а по обеим сторонам росли два здоровых замшелых тополя. Вытерев, вернее, размазав по лицу грязь, Артем огляделся – Крысолов лежал у края овражка, приникнув к стволу дерева. Ну и ладно, хватит там его и одного. А они со Старым могут и здесь подождать. А сколько времени прошло? Артем глянул на часы: время он засек, когда из отделения выбирался, – получилось, что на эвакуацию у них ушло двадцать минут. Даже в плюсе к тому графику, что Крысолов со Старым разработали. Хотя надо дождаться Варьку еще – хрен его знает, когда она там еще появится. Артем вспомнил, что в общем-то и не знает, на чем даже приедет их новый член команды: как-то он воспринял Варьку именно в этом качестве. Вот не хотелось ему все же думать, что она подстава.
– А когда она должна появиться? – шепотом спросил он у Старого.
Тот пожал плечами:
– Да должна бы уже. Выехать со стоянки, объехать больницу… Вот-вот должна быть. Хотя, если бы она хотела нас подставить, тут лучшего места, чтобы всех нас повязать, не придумаешь. Чего проще – стой над лазом и тюкай по башке каждого, кто из него вылезет. А последнего – пеленай.
Старый приподнялся и приник глазом к щели между плитами забора.
– Хреново, – тревожно откомментировал он, – они уже забегали. Еще пара минут – и сообразят, куда мы делись. А рванут сюда – могут сдуру и за стволы схватиться, тем более что они сейчас взбесились. А место тут тихое, глухое. Командир, может, дергать отсюда, пока не поздно?
Крысолов помедлил пару секунд, затем кивнул, начал приподниматься, и в это время послышалось тарахтение – пожалуй, именно этот звук более правильно охарактеризовал бы работающий двигатель того, что к ним приближалось. Во всяком случае, рокотом или гудением это назвать было нельзя. А еще секунд через десять в нескольких метрах от оврага что-то остановилось, и раздался Варькин голос:
– Давайте быстро!
Крысолов поднялся первым и метнулся к машине. Артем и Старый тоже выбрались на край оврага, Старый присвистнул и сказал что-то уж совсем непонятное:
– Дас ист фантастиш. «Юдес панцер». Я фигею без баяна.
Рядом с оврагом, из которого они выбрались, находилась дорога, рассекавшая старый парк надвое. Когда-то, наверное, она была покрыта асфальтом, но было понятно, что лучшие свои годы он видел задолго до Хрени – возможно, еще тогда, когда был тот полулегендарный Советский Союз. Теперь же корни тополей перепахали его поверхность не хуже, чем кабаны – овсяное поле. Однако дорога все еще оставалась проезжей – во всяком случае, тот автомобиль, на котором приехала к ним Варька, все же сюда добрался. Чем-то он походил на больной рахитом «уазик». Артем видел рахитиков – у них в деревне таких было несколько: с тонкими руками и ногами, причем еще до Хрени они появлялись. Батя говорил, это оттого, что сплошь одним молоком коровьим кормят грудничков. Молоком да кашей манной. Ну правда, больше в их магазине чего-то и не было, в смысле для детей. Витамин Д, слышал он, надо таким давать. Вот и автомобилю, что стоял перед ними, явно надо бы какого-нибудь автомобильного витамина употребить – все у него было каким-то… жиденьким: и колеса, и угловатый кузов, и лупоглазые небольшие фары. Тем не менее автомобильчик бодро тарахтел и явно не собирался испускать дух, по крайней мере в ближайшем обозримом будущем. Крысолов сел рядом с Варькой. Они же со Старым перевалились через невысокий задний борт машины, благо брезентовый полог был уже предусмотрительно Варькой поднят. С некоторой натугой, но автомобиль разогнался и, на удивление, довольно резво покатил по парковой дорожке, подпрыгивая на особо крупных узловатых корнях, выпирающих из асфальта. Пару раз Артем оглянулся, но никакой движухи в том месте, откуда они выбирались, вроде не просматривалось. Может, и удалось без лишнего шума убраться…
– Ты как такое чудо сберегла – ажно целый «еврейский броневик»? – спросил тем временем Старый.
– Это дедушкин ЛуАЗ, – ответила Варька, сосредоточенно крутя руль. Нагруженный четырьмя людьми автомобиль с трудом реагировал на повороты руля – ясное дело, без гидроусилителя. – Он у него давно был, еще до Беды. Правда, потом… запчастей, говорил он, не достать стало. А как Беда пришла, он по нескольким районам проехал и три «запорожца» как-то приволок, – что с одного снял, что с другого. Кузов ему в нашей мастерской подварили, фары тоже в автомастерской дали. Тогда все за «нивами» и «уазиками» гонялись, а он вот это отреставрировал. «Мне, – говорил он, – сильно далеко ездить не придется, а для рыбалки и это сойдет». Ну и проходимость у него вполне приличная.
Артем не сильно-то поверил таким словам насчет проходимости – куда такому заморышу против того же «уазика», а уж против импортного джипа – и тягаться, наверное, не стоит…
Внутри было просто до невозможности, ну считай, как в тракторе: железный пол, совсем простые сидушки. Рычаги опять же торчали из пола, точно так же, как в стареньком «МТЗ». На панели управления – всего несколько шкал. Вот по этой простоте, доведенной до абсолюта, Артем понял, что машина перед ним практически неубиваемая. По крайней мере починить ее довольно просто будет, если что, это он сообразил сразу. Ну и по прочности наверняка тоже крепкая штука. Вон они со Старым прыгнули – почти как в танк, даже не шелохнулась, толстое железо, видать, пошло на нее. А с проходимостью все же она заливает, видать… Задних сидений в автомобиле не было – по-видимому, их специально убрали, чтобы можно было погрузить назад что-нибудь громоздкое, так что Старый с Артемом расположились прямо на металлическом полу. Консервам там или еще чему-нибудь – так и по хрен было бы, а вот их задницам приходилось несладко: машину трясло как в лихорадке.
Парк, по которому, подпрыгивая на корнях, катил ЛуАЗ, по-видимому, был неухоженным и до Хрени, а уж после нее вообще сделал решительный шаг к превращению в полноценный лесной массив: маленькие деревца силились прорасти даже на дороге, по которой они ехали. В стороне же – молодая поросль кустов и деревьев грозилась заполнить все бывшие полянки и прогалы. Еще лет так с двадцать – точно лес будет, за дровами далеко ездить не надо. А кстати, вон уже и рубают, на краю леса, тьфу, парка то есть, вон и пеньки свежие торчат – ясень, похоже, пилили: от него сажи мало, а горит жарко. Автомобиль проскочил мимо раскрошившегося бетонного постамента, на котором стояли лишь чьи-то ноги с торчавшими из голеней ржавыми штырями арматуры, так что и не понять уже было, кто здесь высился в полный рост когда-то. Может, братец того пацана, что возле больницы?
– Сейчас поселок начнется – не высовывайтесь, – предупредила Варька, лихо крутя рулевое колесо. Могла бы и не говорить: а то они сами не знают. Крысолов сполз со своего сиденья, так что его практически не было видно, ну и они со Старым затихарились там под брезентом. Артем все же осторожно глянул из окошка, что там за бортом делается, – ЛуАЗ ехал по улице, не сильно отличавшейся от его родной Васильевки. Такие же дома с двускатной крышей, высокие заборы. Возле одного такого дома автомобиль тормознул, влетев передним левым колесом в небольшую лужу. Варька, не глуша мотора, выскочила из машины и быстро открыла ворота, обитые металлом, окрашенным коричневой грунтовкой. Потом вновь запрыгнула в автомобиль и заехала во двор, сдав машину задом к невысокому сараю, не став закрывать ворота.
– Выходите назад, – негромко сказала она, распахнув одну из створок сарайных дверей. Артем вновь спрыгнул первый и шагнул внутрь сарая, где вкусно пахло опилками и стружкой. Хоть и старыми: видно, что давно здесь уже никто ничего не пилил-строгал, а все равно. В сарае стояло несколько станков – сверлильный вон, а вон и строгальный, и фреза ладная, можно и толстые доски распускать, там, кстати, у стены приличная стопка сороковки и тридцатки лежит. Аккуратно, каждый слой переложен через метр. А вот другого чего маловато – так, пара рубанков, конченых, коловорот старый, еще по мелочи… Особо нет ничего, короче.
Все это Артем отметил прихватистым деревенским взглядом, как бы и между прочим, пока обшаривал внутреннее пространство сарая на предмет чего-нибудь подозрительного. Вроде уже как бы и доказала Варька, что доверять ей можно, а все же… Береженого бог бережет, а небереженого – морф стережет. Крысолов и Старый тоже выбрались из машины, Крысолов со своим «глоком» встал у двери, наблюдая за двором, а Старый подошел к Варьке.
– Дедов сарай? – кивнул он на станки.
– Да, он плотником хорошим был, и механиком. И водить меня он научил. Я до того только по МКАДу ездить-то и умела – с коробкой-автоматом, – фыркнула девушка.
– А инструмента так мало чего?
– Мне все равно ни к чему было, – пожала плечами Варя, – так что когда он умер, я все его брату отдала двоюродному, дяде Славе. Он и станки хотел вывезти, да все как-то не соберется. Инструментов дед действительно натащил тогда кучу. Тут всего столько было… если бы не отдала – точно залезли бы и все растянули. А я и бываю-то тут теперь редко – мне при больнице лучше жить, ближе и проще, вот и отдала.
– А оружие? – недоуменно глянул на девушку Старый. – Его не побоялась здесь оставить?
– Про оружие дедушка сам никому не говорил, ну и я не болтала. У него двустволка, еще с мирного времени, да у меня табельный «макаров» – вот и все, типа, что у нас было. А он вообще запасливый старикан был. Так… вот тут. – Девушка подошла к стене и откатила от нее тачку, наполненную опилками. Ногой разгребла те же опилки, густо устилавшие пол в этом месте, и, присев, приподняла одну доску, до того незаметную под слоем опилок, затем другую.
– Ну помогите вы, что ли! Одна я это не вытащу. – Она с обидой посмотрела на охотников. – И давайте быстрее – я так думаю, если «вышибалы» сами не сообразят, где нас искать, то Саенко точно допетрит.
Артем и Старый, переглянувшись, подошли к девчонке. Та сидела на корточках перед углублением в земле. Доски, которые она отбросила в сторону, прикрывали ящик, где-то с метр длиной. Артем сперва подумал – металлический, но потом, глянув более внимательно, понял – просто обитый металлическим листом, типа как ворота, через которые они сюда заехали. С торцов ящика были прикреплены ручки. Артем с небольшой тревогой посмотрел на Старого, памятуя о давешнем приступе: рванет сейчас – того и гляди опять эту, как ее, кулачную дефибрилляцию проводить придется.
– Может, мы с Крысоловом?.. – неуверенно спросил он Старого, однако тот нетерпеливо мотнул головой:
– Давай, тяни, нормально все…
А ящик оказался не таким уж и тяжелым – килограммов шестьдесят всего, так что они его вытащили и без особого напряга. Замка на ящике не было – так, простые защелки. Оно и правильно – кто чужой, тот любые замки сорвет по-любасу, лишь бы до содержимого добраться, а своему – только время зря терять, да еще бояться ключ вовремя не найти или с замком, заевшим в самый неподходящий момент, возиться. Интересно, что там у нее, – ну будет время, посмотрим. А пока, и то верно, сматываться надо.
Они поднесли ящик к машине и, слегка поднатужившись, зашвырнули его внутрь, благо Варька успела задний борт опустить. Вслед они запрыгнули сами, Варька с Крысоловом опять сели впереди. Машина вновь бодро затарахтела – гремит она, конечно, здорово, хотя Артему было не привыкать. Да и потом трактор, когда с пускача заводишь, куда как сильнее грохочет, там аж перепонки барабанные выскакивают.
А Крысолов по-прежнему ухо востро держит, отметил про себя Артем. Пистолет хоть и спрятал в кобуру, а калаш у него на коленях лежит, стволом прямо Варьке в бок смотрит. И палец рядом со спусковым крючком, если не на нем. Если ближе посмотреть – наверняка и с предохранителя оружие снято. В общем, все, что можно нарушить в технике безопасности при обращении с оружием, Крысолов нарушил. Ну так и случай у них стремный.
Машина выехала со двора и свернула налево, в сторону, противоположную той, по которой они приехали к дому Варькиного деда. Проехав буквально пару домов, они услышали гул нескольких моторов, приближавшихся как раз с той стороны, – они, видать, успели буквально на минуту опередить нежеланных сопровождающих. Артема вот больше всего взбесила такая неприкрытая наглость – знают ведь, суки, что некуда им деваться, и своих они не бросят – знай себе смотри только, когда они к захоронке выйдут. И ведь Артем был уверен: Крысолов наверняка бы согласился просто-напросто отдать большую часть их нынешней добычи, если и не всю вообще, – лишь бы ребят вытянуть. Только вот Саенко никогда не пойдет на такое – зачем ему лишняя головная боль, когда и так все можно будет забрать. А тут думай еще: не затаит ли команда злобу, не придет ли потом должок стребовать. Нет уж, проще концы в воду, ну или в лес там… Машин преследователей, к счастью, видно пока не было, и Варька, крутанув руль, решительно свернула между домами – в какой-то совсем уж узенький проулок, ЛуАЗ чуть ли не царапал дома, проезжая мимо них.
– Они даже во двор не станут заезжать, сразу по следам поедут, – крикнула она Крысолову. – Ничего, я тут знаю, где проскочить можно!
Памятуя о болезненном для задов путешествии, Артем предусмотрительно приволок старых телогреек, еще какого-то тряпья, висевшего по стенам сарая, – сидеть стало не в пример удобнее, но трясло все равно здорово. Ну и то помогло, что в этот раз они на ящик уселись. Между делом он посматривал в окошко, вделанное в брезентовый полог: машина по-прежнему петляла по каким-то кривым деревенским улочкам, следуя по известному лишь их водителю маршруту. Дома пошли уже сплошь неухоженные, с заколоченными окнами – похоже, они такие уже до Хрени были, после нее такой блажью уже никто в общем-то не занимался. Они, по-видимому, выбрались куда-то на окраину поселка. Внезапно выскочили на открытое пространство, и Варька крикнула:
– Держись! – И машина понеслась куда-то вниз, причем так резко, что Артем чуть не полетел вперед, в лобовое стекло – благо Старый успел его ухватить. Ну тут он и сам вцепился в стойку, хотя и приложился лбом в нее так – аж искры из глаз посыпались. Несмотря на этот фейерверк, он успел заметить, куда они так лихо несутся: прямо впереди перед ними начинался болотистый луг, а следом за ним – виднелось серое зеркало воды. Не то небольшое озерцо, не то болото. Именно туда они и влетят со всего маху, после чего, ясный пень, влипнут, как муха в мед. По такой почве разве что на тракторе можно. По ней даже и не убежишь далеко – если только кто прикрыть останется, пока остальные попробуют вперед уйти. Может, прав все-таки был Старый и ловушка это? Ну так ему тогда и отвечать, раз он за Варьку эту подписался… Машина тем временем влетела на травянистый участок, Варька дернула рычаг, машина вздрогнула – и довольно шустро поехала-таки по заболоченному участку, только комья грязи из-под задних колес полетели. Артем аж головой покрутил от удивления. Мотор натужно рычал, но они все же ехали. Старый схватил Артема за плечо – тот обернулся и увидел, что на гребне склона, с которого они съехали, появилось два автомобиля – УАЗ и «нива». Проскочили, видно, по тому же маршруту, что и они. Удивительно еще, как «уазик» меж тех сараев проехал и не застрял.
Из автомобилей выскочило несколько людей, все с оружием – правда, с такого расстояния не было видно, кто именно за ними ехал: то ли люди Саенко, то ли Жорик со своими бандитами. Хотя, может, и те и другие. Артем ожидал, что вот сейчас они посмотрят, посовещаются, может, потом за ними поедут, однако преследователи недолго раздумывали: кто залег, кто облокотился на капот УАЗа или крышу «нивы», а потом все они открыли плотный огонь: по ним! Стреляли явно не для того, чтобы задержать, а на убой! Выручило то, что к тому времени они отъехали довольно далеко – метров на сто – сто пятьдесят от гребня, и расстояние продолжало увеличиваться.
Очереди взбили фонтанчики грязи сзади и по обеим сторонам от машины, но, собственно, в них пока вроде никто не попал… ага, накаркал – какая-то очередь выбила звонкую дробь сзади по металлу автомобиля. Еще одна рванула брезент над головами.
– Быстро, разворачивай, – крикнул ему Старый и схватился за ящик с оружием. Тот стоял вдоль машины, и Старый попробовал развернуть его поперек салона. Артем, сообразив, схватился за второй конец, вместе они рывком развернули ящик и сдвинули его, насколько можно было, назад. Старый клацнул защелками и откинул крышку, подперев ее автоматом. Они скорчились, пытаясь спрятаться за хоть каким-то, но укрытием, Крысолов с Варькой тоже, оглянувшись, сползли с сидушек как можно ниже, и, как оказалось, как раз вовремя – в следующую секунду в эту импровизированную бронеспинку со стуком ударили пули – кто-то из стрелявших, а может, и не один, «нащупал» их. А кстати, что дальше-то делать? Ну ладно, до воды они сейчас доберутся. А дальше как? Оказалось, и по воде их неказистая машина тоже продвигается неплохо, по крайней мере первые метры она, хоть и по ступицы в грязной жиже, взяла легко. Только вот впереди – еще метров тридцать водного пространства. Неужто везде там так же мелко? Однако Варька явно знала, куда ехать: она внезапно рванула вбок, ЛуАЗ натужно затрясся, однако вполз на какую-то подводную опору, после чего довольно легко покатил, такое ощущение, прямо по водной глади, веером разбрызгивая грязную воду по обе стороны от себя. Машина мелко тряслась, подскакивая на чем-то, но думать, что там под водой, было некогда: огонь преследователей не утихал.
Опять и опять пули пробивали брезент и задний борт, стучали по ящику, пара пуль продырявила лобовое стекло, но машина неуклонно ползла вперед, расстояние между ними и стрелками росло, скоро в них перестали попадать. А потом стрельба почти стихла, и Артем осторожно приподнял голову над ящиком. Люди наверху попрыгали в машину, по-видимому, решив преследовать их дальше. «Нива» пошла первой, но то ли проходимость у нее была похуже, то ли водила малоопытный – почти сразу она плотно «села» в жирную черную грязь, натужно ревя мотором и испуская клубы сизого дыма, – бензин в автомобиле явно был плохой очистки, на «самоварах», наверное, делали. УАЗу повезло больше – заболоченный участок заливного луга он преодолел так же легко, как и они, и с ходу влетел в воду. А вот потом случилась незадача – водитель внедорожника, по-видимому, не знал хорошо, где надо въезжать на ту подводную трассу, по которой они так лихо прокатились по этому болоту. А может, и вообще не знал – джип попробовал тупо ехать прямо и буквально через пару метров от того места, где начиналась вода, ухнул куда-то колесами вниз, провалившись во взбаламученную жижу почти по лобовое стекло. Сидевшие в машине люди попрыгали из нее в грязь, кто-то попробовал стрелять им вдогонку. Но к тому времени их ЛуАЗ выбрался из воды и, урча, проломил невысокий кустарник на противоположном берегу, так что их уже и видно не стало. Ветки заскребли по днищу автомобиля, машина затряслась, но упрямо прорывалась сквозь преграду. Вот тебе и рахитичный джип… Артем с неприятным удивлением понял, что его способность «к сглазу» довольно велика: едва он только восхитился их транспортным средством, как тут же оно их и подвело. Впрочем, вина была не на машине и даже не на водителе: просто в какой-то момент левая сторона ЛуАЗа провалилась в какую-то канаву, да так, что морда их джипика уперлась в ее дно.
– Быстро – вытаскивать! – крикнул Крысолов, вываливаясь прямиком в канаву, они же со Старым выскочили привычным путем – через задний борт. Артем чуть не ойкнул от боли – он неловко ухватился за борт и крепко располосовал ладонь о зазубренные края одного из многочисленных пулевых отверстий… Вот же хрень какая… А машину они вытащили из ямки довольно-таки легко – ну Варька, конечно, помогла, с задней передачей. И машинка тоже – выскреблась задними колесами, почти так же, как кошак, что у них в доме жил, из какой-нибудь щели выбирался. Точно так же лапами елозит, извивается – и продерется, зараза… Машина, обдав Артема струей земли из-под задних колес, поехала вперед, треща кустарником. Нащупав колесами более-менее твердую опору, ЛуАЗ прибавил скорости, проехал между двумя здоровенными лозинами и скоро скрылся из виду. Они же втроем быстро вернулись к берегу, хоронясь за ветками. Обе машины преследователей по-прежнему торчали там, где их и посадили водители. Несколько человек что-то делали вокруг УАЗа – хотя, может, по уму стоило бы вытащить сперва «ниву» а уж потом с ее помощью и «уазик» на берег вытолкать. Ну им виднее… Хуже было то, что трое человек, посовещавшись, направились через брод, прямиком на них. Преследовать они их вряд ли собирались, скорее хотели, наверное, определиться с их дальнейшим маршрутом – с того берега наверняка было видно или по крайней мере слышно, что машина их укатила прочь от болотца. А рука кровит сильно, зараза. Артем нашарил в кармане камуфляжки какую-то тряпку и быстро обмотал ладонь, затянув узел на импровизированной повязке зубами.
– Что делать будем, командир? – тихим шепотом спросил Старый Крысолова. – Валить их на хрен? Или, может, подпустим ближе и языка возьмем? Узнать расклады нынешние хорошо бы было…
– Пожалуй, пока валить не будем, – решил Крысолов. – Лишнюю кровь без причины делать, может, и не стоит. Глядишь, потом проблем меньше будет. Язык… оно хорошо, конечно, только хрен их знает, чего там у них в голове – палить начнут, еще отбивать кинутся – зацепить могут. Пальнем для острастки, если сдуру попрут, – раним одного-двух. По ногам цельтесь.
Преследователи довольно резво топали через болото – вода доходила им до колен. А все же по чему это они идут, да и мы – по чему проехали? – подумал Артем. Приглядевшись, он увидел в отстоявшейся немного воде, черные поперечные палки, почти скрытые грязью. А, гать старая.
То ли их преследователи что-то увидели – может, колыхнулись неосторожно потревоженные командой ветки, то ли просто сообразили, что на берегу их могут ждать, но они внезапно остановились, неразборчиво перебросились несколькими словами и выпустили наугад несколько очередей. Наугад-то наугад, а последней вот чуть и не попали: на Артемову голову посыпались срезанные пулями листья. Крысолов тоже выпустил короткую очередь в сторону преследователей так, чтобы фонтанчики воды встали перед форсировавшими болото: дальше, мол, нельзя. Те были ребята неглупые и сразу сообразили, что к чему, – прекратив огонь, они поспешно повернули назад. Все бы на этом и закончилось, да вот точно говорят – дураков не сеют, не жнут…
Кто-то шибко умный с того берега решил подмогнуть своим – начал сдуру палить в их сторону. По команде, ясное дело, не попал, их-то и видно не было, а вот один из отступавших, коротко вскрикнув, осел в воду. Оставшиеся двое, надо отдать должное, товарища своего не бросили. Подбежав к месту падения раненого, они вытащили его из воды и, подхватив под руки, поволокли к своим. Голова подстреленного бессильно болталась. Внезапно она рывком поднялась, один из волочивших успел отскочить в сторону, второй хотел сделать то же самое, но не успел, – рука ожившего мертвеца крепко обхватила его шею. Новоиспеченный зомбак был медленным и неповоротливым, но добыча, на его счастье, оказалась рядом, так что оскаленными зубами он тянулся к шее судорожно отбивавшегося человека. Второй рвал автомат из-за спины, но явно не успевал…
Артем и подумать о том, что он делает, как-то не успел, а уже взял на прицел голову зомбака и нажал на спусковой крючок. Попал, правда, в шею, пришлось стрелять во второй раз. На середине болотца зомби обмяк и выпустил из рук свою жертву.
– Зря, – сухо сказал Крысолов. – Это бы их задержало – пока зомбака валили бы, пока со вторым бы разбирались…
– Ну, может, и зря, – поморщился Старый, – только после того, как они его вытаскивать стали, мне вот тоже стрельнуть захотелось.
Артем виновато посмотрел на товарищей – опять он лопухнулся.
– Ладно, – Крысолов всматривался в противоположный берег, – не похоже, что они там опять сюда сунутся. Давай по-тихому линять отсюда.
Они начали пробираться сквозь кустарник, стараясь особо не колыхать ветки. Артем бросил последний взгляд на противоположный берег – двое уцелевших добрались до него и уже выбрались к своим. Один, похоже, как раз тот, кого он спас своим выстрелом, обернулся и внимательно всматривался в их сторону.

– …А чего они в нас так лупили?
– Я так думаю, – Старый немного помедлили с ответом, – барышня наша им немного карты спутала. Скорее всего, поначалу они и вправду хотели кого-нибудь из нас  подловить и выпотрошить на предмет захоронки, наше решение пробиваться из города в общем-то довольно авантюрным было. Без машины до захоронки вовремя не добраться, а на машине – перехватили они бы нас, вижу теперь. Если бы не гать эта старая – из поселка бы мы не выбрались. Точно перехватили бы. А вот когда они увидели, что мы уходим, вот тут и заменжевались. Видать, испугались, что мы реально можем добраться до захоронки и вернуться в город, вот и решили – может, тот же Саенко решил – кончать нас начисто, а на досуге заняться кем-нибудь из оставшихся – Бананом тем же или Сикокой, ежели оклемаются. Куска им живым, насколько я его знаю, не взять. А может, и с самого начала они нас приговорили, да мы этого видеть не хотели, в благородство саенковское верили, хоть у нас в общем-то и выхода другого не было, – вздохнул доктор-охотник.
– Так что, мы, выходит, их, кто в больнице, подставили? – напряженно спросил Артем, играя желваками. – Их возьмут теперь?
– А вот уж хрен, – усмехнулся Старый. – Саенко – далеко не дурак и понимает, что раз уж нас положить не удалось, реакция у нас на их захват будет точно как и у тебя – хреновая, прямо скажем. Даже мы способны ему веселую жизнь устроить, раз уж живы мы пока. А если к нам еще кто-нибудь из команд подключится? Нет, раз уж мы живы и отомстить можем – Саенко с ребят пылинки сдувать будет, правда, только до четырех вечера.
Они сидели у подножия небольшого холма, поросшего невысокой травой и редкими сосенками, – видно, семена налетели с леса, что начинался дальше. На верху холма рос дуб с густой листвой, на который аки леший взобрался Крысолов – наблюдать за узкой лесной дорогой, что была с той стороны, да и вообще за окрестностями. От болотца они отъехали километра с два где-то, пока не остановились вот тут. Место хорошее, скрытно не подберешься, а надо подумать, что дальше делать. Артем озабоченно посмотрел на часы – час прошел, как они из Варькиного дома выбрались. Вроде и время еще есть, а что делать – не совсем ясно. Ну и с оружием надо разобраться, чего там у них в сундуке завалялось. Когда через болото прорывались, так и некогда смотреть было, что там, тем более что сверху тряпка промасленная лежала. Они со Старым выволокли ящик и опустили на землю, предоставив Варьке показывать – что уж там у нее припасено.
Варька открыла откидную крышку и сняла ткань – Артем даже немного разочаровался. Он-то ожидал увидеть… ну… он сам не знал, что: каких-нибудь крутых автоматов-пистолетов типа крысоловского «глока» или банановского «вала». На худой конец – эсвэдэшки новой. Однако в ящике лежали только два калаша с отомкнутыми магазинами, приличных, правда, аккуратно завернутых в промасленные тряпки, большой вскрытый цинк с патронами россыпью. Запасные магазины тоже были – дед покойный не уподобился тем олухам, что затаривались автоматом – и, типа, на всю жизнь им одного магазина хватит. Ну так вообще-то оно и выходило, жизнь у них короткая получалась – аккурат на 30 патронов… А вот под автоматами… Старый достал со дна ящика трубу с раструбом на конце.
– Эрпэгэ-семь, – удовлетворенно пробормотал он, погладив РПГ-7. – Эй, Крыс, глянь, чего тут у нас, – негромко позвал он командира, приподняв трубу над головой. Запасные гранаты лежали здесь же, в зеленом брезентовом мешке.
Как ни дорого было время, а пришлось хоть немного, но все же его потратить – разобрать калаши, почистить, хотя бы с большего. Можно было бы, конечно, и на ходу в машине, но качество не то было бы, ясно, а ставить операцию под угрозу из-за капли смазки – нет уж. Батя рассказывал, как в Афгане, бывало, из-за такого на раз пропадали, потому и Артема дрючил по полной за чистку хреновую. Ну а Старый и сам, наверное, таких историй мог бы рассказать не одну, потому и сопели они, протирая ветошью, которая лежала тут же, в ящике, автоматы, стараясь все сделать быстро, но аккуратно. Управились за двадцать минут – в стволах копоти не было, дед покойный, видать, хорошенько почистил оружие перед закладкой. А может, и не стреляли из них. Батя говорил, что, когда Хрень приключилась, со складов много чего раздавали, в том числе и нестреляного, благо складов этих хватало, слава богу. Вон даже ППШ тогда Кузнец покойный себе отхватил. Да и ТТ, которые он в больнице у персонала видел, тоже ведь наверняка оттуда. Когда они выпущены были? А все же хранились – на всякий пожарный. Правда, пожар так и не залили, разве что дотла сгореть миру не дали. Пока они чистили оружие, Варька проверила давление в шинах, еще чего-то подкрутила. Под капот заглянула.
– Бензина-то хватит? – поинтересовался Крысолов, спустившись с дерева.
– Хватит, – уверенно сказала девчонка, для наглядности хлопнув ладошкой по крышке бензобака. – Ну что, готово у вас там? – оглянулась она на Артема со Старым.
– Заканчиваем, – отозвался Старый, прилаживая ствольную коробку. Артем же принялся набивать магазины. Благо надрессировался этому в деревне. Зимой, как делать особо нечего, так только и щелкали они с Васьком туда-сюда. Ну и собирать-разбирать – это тоже батя заставлял делать до полного автоматизма.
– Дальше едем вместе? – спросила Варька Крысолова, слегка прищурясь. Тот позволил себе не улыбку, скорее легкий намек на искривление рта, тем не менее у Артема полегчало на сердце.
– Ладно, посмотрим пока… Старый, ты что думаешь насчет дальше?
– Ну что, командир, из города мы выбрались, правда, и с потерей времени, а вот дальше… Я так думаю, на всех трех дорогах, что ведут из города, теперь на въезде наверняка посты – нас там караулят, – так, встретить, поговорить… – бормотнул Старый. – А теперь – даже возле гати этой. Кто хоть положил ее и когда? – с любопытством спросил он Варьку.
– Дед говорил – в первые годы советской власти сделали, чтобы из соседних деревень детям можно было в школу ходить, крюка в семь верст не делая. Из дуба положили, оттого и продержалась столько. Про нее в поселке только старожилы и помнили, ну и мне дед как-то показывал, где на нее въезжать надо. А на дорогах наверняка ждут, – согласилась Варька. – И со стороны гати тоже вряд ли проскочить можно: на гребне достаточно нескольких постов – и все. Днем все будет видно как на ладони. Если бы ночью…
– Попробовать просочиться назад незаметно, как раньше, хотели? Может, одному кому… Хоть бы и мне? – раздумывал Крысолов.
Старый поморщился:
– Раньше мы планировали тебя в поселке встретить и вместе к Тимуру заявиться. А одному… Нет уж, тут либо всем вместе, либо никому. Одного тебя завалят прямо в кабинете Саенко, после чего он объявит, что ты пытался всучить ему, – он пнул ногой старую шишку, – мешок вот такого добра, типа поиметь хотел. А когда не вышло – за пистолет схватился. Я думаю, что шишек он в хозяйстве у себя найдет. Всем вместе надо.
– Риск велик: если хоть как-то на подступах засекут – завяжемся. Потеряем время, не успеем. Тут о таком подумать надо: кто вообще Саенко этот – вес у него в поселке есть?
– Есть, – кивнула Варька. – Тимур – вторая величина в городе. Круче его только совет завода, но и то если только они втроем против него выступят, что не факт: Фридман у Саенко с руки ест, потому как только третий в совете. А у Саенко, кроме того, – она начала загибать пальцы, – как минимум полбазара, кафешки и гостиницы для приезжих, ну больница, само собой, плюс личная охрана, с которой никто связываться не хочет. И кроме того, ходили слухи, что и с «крестовыми» он и до того знался, – они частенько у нас лежали. Хан с ним, правда, не сильно контачил, но и вражды у них особой не было, а связи водились, говорили люди. Да, и еще – Тимур жаден без меры.
– То есть, если он ребят на улицу вышвырнет, никто не вступится, и все «по закону» будет? – помрачнел Старый.
– Запросто, – пожала плечами Варька. – И если у вас не будет стопроцентной, видимой всем, а в первую очередь совету правоты… Я думаю, ни за нас, ни за них никто действительно не вступится, – тяжело вздохнула она.
– Как ты сказал: «…по закону»? – задумчиво протянул Крысолов. – А что, если поменять  закон?
– Что ты имеешь в виду? – прищурился Старый.
– Надо попасть к здешним воякам и убедить их, что мы – тот повод, который позволит им вмешаться в здешний расклад. Точно так же, как все всегда делали, в смысле, все, у кого сила была, – Российская и Британская империи, СССР, США, НАТО потом – защита христиан, трудящихся, прав человека и прочая лабуда. Тем более что сейчас одна сила – бандюки – реально отвалилась, а от области далеко. Пока под шумок им можно реально улучшить свои позиции. Можно попробовать уговорить. А если еще таблеток отсыплем… Где вояки тут у вас базируются?
Девушка достала откуда-то из недр ЛуАЗа старый атлас автомобильных дорог, отлистнула несколько страниц, и Артем увидел вклеенную карту-километровку – как он понял, поселка и прилегающей местности. Из поселка вело три дороги, сам же поселок с двух сторон огибала река – Симониха, наверное, понял Артем.
– Это – поселок. Из него ведут три дороги – почти точно на север, восток, одна – на юго-запад. Мы – вот здесь. – Она указала на точку в квадрате между северной и восточной дорогой. – Военная часть – здесь. – Она переместила палец к западу от поселка. – Люди болтали – на север вам надо, так? – вопросительно глянула девчонка на Крысолова.
Тот, слегка помедлив, кивнул:
– На север.
– Там, – она показала в сторону холма, – дорога, вернее, даже не дорога – просека, но, проезжая, мы по ней можем выехать на северную дорогу. Километрах в десяти от города. До захоронки еще далеко будет?
– Еще с пяток километров в сторону – вот сюда. – Крысолов, по-видимому, решил потихоньку приоткрывать карты.
– Чтобы попасть к военным, нужно вернуться по северной дороге в поселок, выехать из него по юго-западной трассе, а потом свернуть в часть.
– Нам так нельзя, – покачал головой Старый.
– Верно, нельзя. Но вот отсюда, – Варя ткнула пальцем в точку на северной дороге, – можно съехать в лес. А потом по лесным дорогам проехать почти к самой части. – Палец ее прочертил прямую линию на запад, – а потом уже вместе с военными вернуться в поселок по юго-западной трассе. Там полчаса езды от базы до поселка. Только, – она замялась, – я там давно была, с дедом.
– Ну что скажешь, командир? – Старый глянул на Крысолова.
Тот вместо ответа спросил Варьку:
– А про эту просеку, проезжую, в поселке знают?
– Ну могут и знать, конечно, – с некоторым сомнением сказала девчонка, – я не думаю, что по ней кто-нибудь сейчас ездит, – это же надо и про гать знать, чтобы потом через болото в поселок пробраться. Дорогой не в пример лучше. Хотя если старожилов расспросят…
– Тогда надо быстрее выбираться отсюда, – решил Крысолов. – Давай в машину.
ЛуАЗ подминал под себя молодую поросль, выросшую на просеке, как комбайн пшеницу. Сначала-то и у них в Васильевке комбайн был, а потом сломался. Ломался он и раньше, да Кузнец все чинил, пока можно было, – склепывал, ковал в своей кузне. До Хрени еще можно было хоть запчасти какие достать, а после нее совсем тяжко стало. Ну и накрылся комбайн, благо к тому времени серпов Кузнец наковал… Лес становился все гуще, так что в сторону от просеки свернуть нельзя никак было, вот уже и елки пошли больше обхвата. Просека же все сужалась, так что вскоре и небо почти над головой ветки закрыли. Нет, тут никто не ездил, и очень давно, это точно, а еще через пару лет, как деревья подрастут, и никто не проедет. Разве БТР или танк какой. Артем в здешних местах не бывал – Васильевка была расположена к востоку от поселка, и сюда они не забирались – зверя здесь не было, а так ноги бить нечего. Ну, может, и водился здесь кто, только у них не в пример лучше охота была. А здесь – вон, и следов не видать. Ни помета, ни кабаны нигде не порылись. Только зомбака дикого какого недобитого можно и встретить, поди.
Варька остановила машину, но глушить мотора не стала. Крысолов обернулся к ним со Старым:
– Надо пройти глянуть – вдруг встречают там нас.
Старый кивнул, и они с Артемом выбрались из машины. Артем, как ни берегся, ухитрился опять зацепиться за зазубрины и надорвать штаны. Вот, казалось бы, и времени мало прошло, а новенькая камуфляжка здорово уже поистрепалась. Незаметно-незаметно, а все эти тренировки да ползания по подвалам и канавам пообмяли одежку вполне себе ничего. Ну зато и прилегала она теперь к телу как вторая кожа. А заштопать – заштопает Артем, умеет. Если выберутся они, конечно. Они осторожно пробирались по лесу, растянувшись в скудную цепочку, – Варька с машиной осталась. Если и есть впереди кто, пусть думают, что они все еще «едут» к трассе, Ну а лучше всего, чтобы не было там впереди никого. В этот раз им повезло – на просеке они никого не встретили, так по ней до дороги и добрались. По обоим краям северной дороги густо поднялись молодые елки – выше человеческого роста, так что с дороги и не видно было, что тут съезд. Наверное, потому и не ездят теперь сюда. Вон в тот прогал, правда, протиснуться можно будет. Теперь только глянуть – дорога-то свободна, а может, гости уже тут… Крысолов в своей змеиной манере проскользнул под низко нависшими еловыми ветками и исчез на несколько минут, после чего появился так же неслышно.
– На дороге, в пределах видимости – метров на пятьсот в обе стороны – никого. Артем, давай дуй за машиной, а потом как можно быстрее сюда. Мы здесь со Старым покараулим. Если услышите стрельбу, сюда не суйтесь, отъезжайте назад. К нам тоже не ходите: мы сами к вам выйдем. А в лес они за нами не пойдут, побоятся…
Артем быстро вернулся к машине, не забывая оглядываться по сторонам. Никого-никого, а так вот и напорешься: не на бандюка, так на дикаря какого-нибудь. Это после зимы их мало, санитары проредят, а сейчас уже могут и новые появиться.
Хоть и не Крысолов он, далеко ему до умения командирского бесшумно передвигаться, а все же и он не пальцем деланый: Варька аж вздрогнула, когда он вылез из-за елки. На нервах девчонка, сразу видно. Ну хоть за автомат не схватилась, и то ладно.
– Давай к дороге, наши там уже, – скомандовал он, привычно перебираясь через задний борт.
ЛуАЗ бодро зарычал и, переваливаясь на кочках, начал продвигаться к трассе. Быстро надо – а и лететь сломя голову не следует, тем более здесь, возле самой дороги, где надо петлять меж елок. Хорошо, хоть лес здесь ровный.
Они выползли на дорогу и закрутили головами в разные стороны – никого не было. Ага, вон они: из кюветов по обеим сторонам поднялись две фигуры и бросились к машине. Это они, значит, по обеим сторонам залегли, чтобы, если что, под «перекрест» преследователей пустить. Хорошо, что их нет… Вот тут Артему захотелось вылезти из машины и долбануться головой о вон ту, здоровенную, в потеках смолы, елку. Конкретно так. Если бабка Матруна жива осталась – точно, сходить надо к ней, обязательно, чтобы отшептала. Приманивать  он стал, стопудово. Вот уже который раз за сегодняшний день – только подумал он, что все ладно идет, и сразу же услышал отдаленный гул мотора: со стороны поселка к ним явно приближался грузовик. Ну ясное дело – если он слышит мотор, так и те, кто там за поворотом стояли, тоже услыхали их. Они, видно, только приблизительно знали, где эта просека на трассу выходит, вот и промахнулись немного, на их счастье. Только счастье это сейчас, видать, и закончится: участок впереди прямой, в лес не свернешь, а машина у них хоть и проходимая, но явно не скоростная, это Артем уже сообразил. Тем более с четырьмя лбами на борту. Развернуться разве, да опять в лес на машине? И толку – с просеки все равно не свернешь. Даже если, как Крысолов и говорил, в лес за ними не полезут, машину бросать придется да пешкодралом лесом до захоронки пробираться… и к военным точно тогда не успеть… Да и успеют ли они сейчас развернуться да опять в лес прошмыгнуть. Может, не дожидаясь грузовика, прямо сейчас автомобиль бросить, да в лес дернуть? Жалко машинки, конечно, а точно так сделать придется – гул все ближе, вот-вот из-за поворота автомобиль тот появится…
– Давай вперед, не торопись, – крикнул Крысолов Варе, выдергивая из машины трубу гранатомета и брезент с гранатами. – Как увидишь грузовик – вот тогда дави на газ! Старый – в ельник, на ту сторону! Артем – со мной.
Командиру, видно, до смерти уже надоело убегать, и он явно хотел принять бой. Оставалась, правда, слабая надежда, что этот грузовик никаким боком к ним не относится, но что-то на хорошие совпадения Артем перестал уже сегодня надеяться. И точно: едва они успели схорониться в молодых елках, как из-за поворота показался знакомый «урал». Артем еще тогда, возле больницы приметил: защитная решетка одной из фар у него была погнута и тент снят. Ну и исключая всякие уж сомнения, со стороны грузовика гулко прогремела пулеметная очередь. ЛуАЗ, неторопливо кативший по дороге, фыркнул и прибавил ходу. «Урал» же, наоборот, остановился – две машины разделяли сейчас не более ста метров, и пулеметчик возле турели в кузове грузовика сейчас спокойно, не торопясь, ловил в прорезь прицела уходящую цель, чтобы наверняка уж вышибить все нутро из их автомобильчика. Еще несколько человек в кузове азартно подбадривали стрелка…

…Звонкий «БАМ-М-М» больно ударил по ушам Артема. Дымная полоса воткнулась в кабину «Урала» и оглушительно лопнула там, раскрываясь огненно-дымным цветком. Артем еще ни разу не видел вот так вблизи взрыва противотанковой гранаты и даже не представлял, что может натворить такая штука, пущенная, считай, в упор. Он вообще-то ожидал, что «урал» может, ну… Загореться, что ли… Вместо этого, когда опала вспышка, он вообще не увидел привычного силуэта машины. Три килограмма взрывчатки начисто смели всю ее верхнюю часть, так что преследовавшая их машина стала походить на некий уродливый гигантский кабриолет. Рваные куски металла торчали из него в разные стороны. И стояла тишина. Никто не стрелял. Не ехал. Даже их ЛуАЗ остановился. Только в отдалении, проламывая ветки, тяжело шлепались на землю какие-то куски – то ли обломки машины, то ли человеческая плоть. А, нет, возле чадящего остова грузовика началось какое-то шевеление, что-то окровавленное показалось в клубах черного дыма. Живое? Ой, вряд ли, с сомнением сказал себе Артем. Если бы это было живое, оно бы уже кричало или хотя бы стонало. Со второй стороны дороги, откуда было лучше разглядеть то молча шевелящееся, несколько раз ударили выстрелы, – и то, окровавленное, окончательно затихло…
Они выждали еще несколько минут, но больше ничто уже не двигалось возле занявшейся коптящим пламенем машины. По-прежнему крадучись и хоронясь за молодым ельником, они подошли ближе к автомобилю, но и вблизи ничто не шевелилось – ни живое, ни мертвое, Старый появился с той стороны, деловито всадил во что-то пулю, наверное, контрольную, обошел горящий грузовик и наконец крикнул:
– Чисто! – После чего они тоже выбрались из леса и двинулись к грузовику. А что, собственно, смотреть? Был «урал», мощная машина, ехали на нем веселые ребята, хотевшие их убить, – и не стало в единую секунду ни одного, ни другого. Вот и весь бой в общем-то.
– Будем надеяться, Жорик, знакомец наш, тоже тут был, – пробормотал Крысолов. Порыв ветра ударил им в лицо противной смесью из горелой синтетики и мяса.
В машину они погрузились молча и молча же доехали до какого-то неприметного съезда в лес. Больше их никто не преследовал, так что когда Артем в очередной раз скосил глаза на циферблат, то с удовлетворением отметил, что в график, рассчитанный ими в той медицинской общаге, они, хоть и с перебором в полчаса, все же укладываются. Тем более что, проехав по узкой лесной дороге и свернув с нее на какое-то уж совсем незаметное ответвление, машина наконец, по указанию Крысолова, остановилась. Ага, вот теперь, когда приехали, Артем сообразил уже: вон там, по плану, который их Крысолов зубрить заставлял, и лежит захоронка ихняя – под здоровым еловым выворотнем. А вот так, один, и нашел ли бы еще, если бы случилось ему ее искать? Вот так, наверное, и оставались клады от всяких там разбойников и пиратов – закопали, а вернуться не смогли или не нашли потом. Правда, их клад вряд ли бы продержался хотя бы несколько месяцев, а тем более столетий. Выпрыгнув из машины, Артем с наслаждением потянулся – за последние полчаса, что они тряслись по кочкам и ухабам лесной дороги, мышцы здорово затекли – и глубоко вдохнул чистый лесной воздух. Здесь лес был преимущественно сосновый, сухой, тем более что вчерашний дождь сюда, по-видимому, не добрался, так что воздух, напоенный ароматом смолы и опавших иголок, казалось, можно было кружкой черпать. Куда там Варькиным духам, хоть и самым навороченным.
Крысолов, став на колени, уже сосредоточенно копал маленькой лопаткой, тоже выуженной из бездонных закромов их автомобиля. Скорее всего, зарыли они тогда неглубоко, только чтобы на виду не стояли сумки. Их, насколько Артем помнил, было три. И одну из них Крысолов, напрягшись, выдернул вверх из песчаной могилы – только песок зашуршал, осыпаясь. А здоровенная, собака!
– Возьмем всю, – решил командир. – Надо и воякам заплатить будет, и Саенко пасть закрыть – пусть жрет, глядишь, подавится. Да и так, может, какие расходы будут, надо, чтобы карманные деньги водились. – Он подмигнул Артему. Настроение у Крысолова явно улучшилось, и, хотя предстоял еще обратный путь, Артем тоже повеселел. Успеют они, должны успеть. Крысолов же, погрузив сумки в машину, быстро вернулся к выворотню и с натугой вытащил одну за другой две оставшиеся сумки – еще бо́льшие, чем первая.
– Давай-ка, – осмотрелся он, – ага, хоть бы и там… – и потащил одну из сумок к невысокому холму, метрах в тридцати от того места, где они были спрятаны раньше.
– Артем, вторую давай, – негромко позвал он, обернувшись. Артем, сообразив, поволок к нему вторую сумку. Ага, вот так вот. Теперь, ежели что, Саенко и всем остальным охотникам до чужого добра вместо таблеток – хрен поперек всей фотографии.
– …глядишь, и от ребят отстанут, и нам какая-никакая страховка: все же так напропалую стрелять не будут – постараются кого-нибудь живым взять, – в аккурат дополнил его мысли Крысолов.
Насчет ребят – это правильно. Не дурак же Саенко, в конце концов. Должен понимать, что перепрячут они свою добычу: пытай потом заложников – что толку? И «живым» это хорошо. А вот «взять»… Как-то зябко в лесу стало, хоть и светило солнце.
Когда они перестали видеть Старого и Варьку – Крысолов резко поменял направление и понес сумку к приметной сосне с обнажившимися корнями.
– Вот тут и прикопаем, – решил он, всаживая лопатку в землю. И опять Артем молча согласился с командиром: не видела девчонка, куда сумку перепрятали, так и не расскажет, и не получит Саенко их захоронку! А ведь действительно, именно девчонку будут стараться в живых оставить, если что. Ну и дохлый, правда, но останется шанс на то, что не запытают ее. Поверят, что и впрямь не знает она, где таблетки спрятаны. Хотя, насколько он успел понять, хозяин поселковой больницы не из тех людей, кто дело до конца не доводит, так что Варьке, попади она ему в руки, не позавидуешь в любом случае. Засыпав сумки песком и натрусив сверху иглицы, мелких веток и шишек, Крысолов критически осмотрел место.
– Ну наверное, и сойдет, – решил он. – Хорошая собака, может, и вынюхает, но будем надеяться, до этого все же не дойдет у них… – Старому скажешь, где закопали, а с Варей я сам поговорю, – попросил Крысолов, пока они возвращались обратно к машине. Так и сделали – как уж ей чего там командир преподносил, но Варька своего неудовольствия никак не выразила по поводу того, что ей не доверяют.
«А время, время-то бежит!» – с беспокойством отметил про себя Артем. Как ни быстро они справились, как ни старались, а час проваландались. Варька, правда, говорила, что им до военных, тоже час ходу. Только вспомнит ли она те обходные тропы, что ведут прямо в часть? А ведь еще надо с военными договариваться, да и обратно в поселок возвращаться…
Варька достала опять было карту – но, покрутив ее в руках, со вздохом закрыла. По ней можно было определить лишь общее направление движения – куда-то туда, к западу, так на это карты не надо – солнце вон сияет. Дорога, кстати, по которой они приехали, вон почти прямо в ту сторону, куда им надо, и ведет.
– Нет, вроде это не та, – неуверенно сказала девчонка. – Я же говорю, давно здесь была.
В общем, решили они двигаться покамест по этой дороге, тем более что для машины она была проходима, а выбираться опять на трассу да искать «ту» дорогу – время убить можно, а вот толку будет ли. Да и неизвестно, не напорешься ли на дружков «крестовых». В первый раз они лихо отбились, а повезет ли еще так – хрен знает. И ехать – не идти, это тоже верно. Хоть, правда, Артем и пройтись бы не отказался, а то засиделся уже. На охоте, бывало, и по сорок, и по тридцать километров отмахивали они с батей. Машина трещала сухими сучьями, а Артем присматривался к дороге. Честно говоря, она ему не очень нравилась. Похоже было, по ней не ездили последние годы. Даже та просека, по которой они от болота на трассу выезжали, и то лучше выглядела. Вот это и настораживало: вояки те не должны были бы упустить возможность срезать здоровенный крюк, чтобы попасть на северный тракт, а затем – в областной город. Так что либо это не та дорога, либо… либо впереди что-то есть. Епть!!! Ну сколько раз уже! Ну сколько можно!!! Ой, где ты, баба Матруна… Ага, и пройтись ты хотел – машина затормозила вплотную к поваленной сосне, преграждавшей дальнейший путь. Впрочем, сосна такая была отнюдь не единственной – в обе стороны, сколько можно было окинуть взглядом, шла сплошная стена из поваленного, переломанного леса. Вот чего сюда никто не суется – через этот ветровал никакой технике не пробраться, да и пешком, пожалуй, не так просто пробиться будет. А пешком идти придется, ясный пень. Назад возвращаться – только время потерять, а может, и вовсе нет дороги этой – вон как бурелом лежит: шквал тут шел. Может, на десять километров вправо и влево такая картина, – вот и суйся.
Они вылезли из машины и подошли к первым поваленным деревьям. Ураган нанес по лесу удар, будто саблей полоснул: вот здесь, где они стоят, – хоть бы сучки сухие на соснах поломало: стоят целехонькие, а в трех шагах от них – дикая мешанина из вздыбленных, переломанных, перекрученных стволов и веток. Артем представил, что тут творилось, когда сюда накатило , и аж плечами передернул. Даже трудно было представить, что вот этот теплый воздух, мягко касающийся их лиц, внезапно смог обрести такую силу, что в одно мгновение закрутил винтом здоровенные стволы, расщепил их пополам, согнул в гигантские дуги.
– Придется идти, – нарушил молчание Крысолов. – Я в принципе видел такое уже, вряд ли здесь шире километра.
Оно, может, и так, вот только такой километр почище иного десятка будет. Так, а кстати: таблетки понесем мы в чем – в карманах, что ли? С сумкой там особо не поползаешь… Варька молча достала откуда-то из-под сиденья старый рюкзак и ловко швырнула его Крысолову. Интересно, и когда успела положить? Не, скорей от деда запасливого рюкзачок остался. Заслуженный рюкзак, что и говорить, на лямках брезентуха вся потертая, и ремешки кожаные в кость высохли – топорщатся вверх поросячьими хвостиками. С тех времен еще, видать, рюкзак, с революции, а может, даже и раньше – с войны. В принципе знать бы раньше, что так выйдет, можно было в машине пересыпать, ну так то ж теперь только видно. Крысолов закинул за плечи рюкзак, перевесив автомат себе на грудь. Граник взял Артем, оставшиеся две гранаты – Старый. Хорошо, хоть одну уже израсходовали, все же меньше на несколько килограммов нести. Это оно сразу незаметно, а по такой дороге – быстро почуешь. Варька с сожалением посмотрела на ЛуАЗ – как-то сиротливо он смотрел на них, уходивших, своими лупоглазенькими фарами. Артему и самому жалко было бросать так верно послужившую им машину, а что сделаешь. Может, будет оказия – тогда и заберем… Первые метры по бурелому дались относительно легко, а вот дальше началось сплошное мучение. И смех и грех: лезешь, карабкаешься между стволами, сначала вверх, потом вниз, потом вбок – пять минут лезешь, а продвигаешься вперед едва ли на несколько метров. А тут еще старая хвоя со всех сторон сыплется – и за шиворот, и за рукава, царапая разгоряченную, потную кожу, так что та начала невыносимо зудеть и чесаться. Оружие то и дело норовило зацепиться за какой-нибудь сук то ремнем, то стволом. Ну и пить захотелось, конечно, – Артем с удивлением понял, что последний раз они поели и напились, естественно, тогда утром, у того кавказца, что их кашей перловой кормил, а потом все и недосуг было как-то. Да и, пожалуй, негде, разве что в том болотце под пулями воды набрать. Терпеть можно было, конечно… А глотнуть, даже хоть той грязной воды из болота, все же хотелось бы. Артем мимоходом глянул на Варьку и Старого – девчонка упрямо карабкалась через завалы, Старый тоже держался вроде, даже тех своих красных шариков не глотал. Ну Крысолов вообще как лось пер – только ветки трещали. Ему-то, пожалуй, труднее всех приходилось – первому идти, дорогу выбирать. Так что когда тот все же остановился, запыхавшись, Артем, ни слова не говоря, выдвинулся вперед и сам начал прокладывать дорогу команде. А пить все же хочется… Ой!.. Кора на стволе сосны, на которую только что залез Артем, скользнула под ногой, будто ствол маслом намазали. Жуки-короеды здорово потрудились в здешних дебрях – чего-чего, а еды у них тут было навалом, и Артем неловко плюхнулся боком вниз, хорошо, хоть не на сук какой. И тут же он с удивлением понял, что закон «мысли сбываются», определенно, работает, правда, может, в этот раз в хорошую сторону, потому что плюхнулся он в воду. Лесной ручей, который протекал здесь сотни лет и до Хрени, и тем более до этой бури, деловито пробирался сквозь завалы. Тихонько журча, он обтекал ветки, воткнувшиеся в дно, кружил желтые хвоинки, целеустремленно направляясь на встречу с рекой – может, даже той же Симонихой, оттуда – к Волге, а потом все дальше и дальше – к морю.
– Ты нормально там? – озабоченно окликнул его Крысолов.
– Ага, нормально. Осторожно, там ствол скользкий. И ручей тут.
– Да мы слышали уж… Ручей – это хорошо… – Видно, не одному Артему пить-то хотелось.
Вода в ручье была ледяной, так что аж зубы ломило. А уж вкусная…
…Далеко от места, где стояли люди, неподвижно лежавшая тварь открыла мутные глаза и приподняла голову. Она поворачивала ее из стороны в сторону, пока не «навелась» на звуки добычи. Короткие лапы, на которых с недавних пор образовались чешуйки – раньше их не было, а вот, оказалось удобно, – выпустили острые когти. Хотя неведомым чутьем тварь определила, что добыча – не из самой лучшей, не из тех небольших зверьков своего вида, которых она сожрала когда-то, но тоже ничего. Главное – еда была живой. А потому, быстро вскочив на короткие лапы, тварь помчалась по руслу ручья, не сильно заботясь о целости своей шкуры: проносящиеся мимо острые концы сучьев раз за разом царапали бока. Но на такие мелочи ей с определенного времени было наплевать…
…И как бы в награду за их старание и долгое терпение, впереди стал виден неповрежденный лес – Крысолов не ошибся, и полоса бурелома действительно занимала в ширину не больше километра, может, и того меньше. Еще метров пятьдесят – сто – и они выберутся из этого дикоморья, точно. А пройти можно, вон возле той обломанной сосны. Нет, ну и ветрище тут был все же! Артем покрутил головой: буря, бушевавшая здесь, сломала толстое дерево, как спичку, так что вверх теперь торчал лишь обломок ствола. Точь-в-точь столб телеграфный, что у них возле деревни были. Артему почудилось какое-то движение на верхушке обломка – он присмотрелся, но больше там ничего не двигалось. Он хотел было сказать об этом Крысолову, но тут же забыл об этом, потому что справа по ходу ручья раздался далекий, но явно приближающийся треск сухих веток. Что-то напролом ломилось к ним. Что-то достаточно большое. И вряд ли для того, чтобы просто посмотреть на них. Любое живое существо, заслышав их отряд, или затихарилось бы, или вообще сбежало бы куда подальше. Вот только теперь на планете были и другие существа. И такой мертвый лес как раз подходил в качестве дома и убежища именно для них. То, что трещало ветками, можно не сомневаться, было мертвым.
Принимать бой здесь, в этой мешанине корней и веток, где и развернуться-то толком нельзя, было сущим самоубийством, это было ясно всем. А потому все они, даже без чьего-либо приказа, отчаянно ломанулись вперед, стремясь вылезти из завала, чтобы хотя бы стрелять не вслепую. Не обращая внимания на порванную одежду, царапины и прочее – какая уж там хвоя! – четверо людей судорожно рвались к открытому месту. Но явно не успевали, потому что то, что преследовало их, пробиралось по ручью, более легкой и удобной дорогой. К тому же ему точно не надо было заботиться об одежде, да и царапины не очень его беспокоили. Плеск воды раздался уже совсем рядом – что-то ворочалось там, где они только что пили воду. За буреломом не было видно, но то, что преследовало их, задержалось лишь на пару секунд. Нюхать оно не могло, но существу, гнавшемуся за ними, нюх был и не нужен: достаточно было и слуха. Похоже было, что добыча – знакомая. Такую ей уже доводилось есть. На ней нельзя было измениться , но можно было хотя бы вырасти, а это тоже неплохо. Не издавая ни единого звука, кроме треска веток, оно устремилось за ними. И – да, оно было достаточно большим. И быстрым.
Они проскочили мимо той сосны-столба, здесь уже завалы были поменьше, продираться стало легче, но они все равно не успевали: сушняк трещал все ближе. Вдобавок Варька зацепилась за какую-то неловко подвернувшуюся ветку и свалилась между двумя поваленными деревьями. Она сразу же попыталась подняться, но не смогла, и Артем увидел почему: пола ее куртки зацепилась за остро обломанный сук, так что, несмотря на все попытки вылезти, девушка только вновь падала и падала. Наверное, она сообразила бы, как освободиться, будь у нее возможность передохнуть хотя бы пару секунд и осмотреться, но она только судорожно поднималась и падала, поднималась и падала, глядя остекленевшими глазами назад, где уже мелькнуло длинное и гибкое бурое тело. Пахнуло гнилью. Крысолов одним движением сбросил с плеч рюкзак, рванул автомат к плечу и несколько раз выстрелил в морфа, стремясь, по-видимому, попасть тому в голову. Только попробуй пойми, где у него там башка, – мало того что тело морфа просто стелилось по земле, так еще и ветки мешали. Морф, на которого стрельба не произвела ни малейшего эффекта, очутился совсем уже рядом с Варькой, вернее, за нею, – стрелять стало совсем невозможно. Скорее в нее попадешь, чем в эту тварь, и Артем с ужасом подумал, что – все, однако в этот момент что-то мелькнуло в воздухе и с воем упало на спину морфа.
…Крупный самец рыси, сидевший на самой верхушке обломанного ствола, вовсе не думал спасать кого-либо из людей, они были ему абсолютно безразличны. Мало того, где-то в глубинах памяти хранились смутные образы-воспоминания грохота и резкой боли в боку, связанные как раз вот с такими же двуногими. Так что он просто пропустил бы их мимо, сжавшись в тугой комок, – можно было лишь удивиться, как такому крупному зверю удается прятаться на столь малой площади. Но внизу, помимо двуногих, было… Самец не мог бы объяснить, что это такое. Он знал, что такое Жизнь – во всем своем многообразии, – с теплым молоком матери, звуками леса, острым запахом течки самки, пьянящей горячей кровью добычи. То, что было внизу, – было НеЖизнью. Или, во всяком случае, не той жизнью, с которой он готов был делить этот лес. Самец знал, что Жизнь – это значит убивать. Но убивать не просто для того, чтобы тело было сильным и послушным, мех – блестящим, а когти и зубы – острыми. Где-то там, далеко, он знал, что это – не навсегда. Что мех вылиняет, а зубы притупятся. У животных нет смирения, просто он совершенно спокойно, как данность, всем своим организмом воспринимал тот факт, что он, самец – пройдет. Он может пройти из-за бескормицы, из-за слишком холодной зимы или неудачно выбранного места для ночлега, – и рухнувшее дерево придавит его, когда он будет спать в его дупле. Но прежде, чем это случится, будет самка, будут маленькие рысята, пушистые слепые комки, а значит, все будет не зря. То, что внизу нависло над двуногим, тоже убивало. И тоже благодаря этому растило когти и зубы, увеличивалось в размерах. Но делало оно это не для того, чтобы породить новую жизнь, – оно просто тупо жрало. Жрало, чтобы жрать. Самец убивал ради Жизни. Он не понимал, почему убивало то, что было внизу. У него не могло быть потомства, оно было чужим . Можно было оставить двуногого ему, но самец откуда-то понимал, что, сожрав двуногого, оно не остановится. Оно станет сильнее, и оно будет рыскать по лесу до тех пор, пока не наткнется на самку, которую он оплодотворил. А значит, погибнут маленькие комочки и все будет зря. И еще: самец не боялся того, что внизу. Похожее на него существо он впервые увидел несколько лет назад, когда зимой точно так же пахнущее создание, но выглядевшее как волк, остановилось под деревом, на котором он караулил зайцев. Оно тупо стояло, глядя на ствол и открыв пасть, в которой не таял снег. Самец тоже тогда ощутил прилив ярости и, метнувшись с ветки вниз, сломал хребет странному волку. Тот все равно, правда, дергался. Но самец, выпустив кривые когти, вонзил их волку прямо в глаза, после чего тот затих окончательно. Были и еще твари – поменьше и побольше. От всех от них пахло одинаково, и их мясо не хотелось не то что есть, даже брать в рот. Некоторые даже кусали его, но ему от этого не было плохо, как другим, – он видел, как однажды странная лиса начала рвать куски из другой лисы, а потом та, другая, сделалась точно такой же, как и первая. Он тогда разорвал в клочья обеих. А вот ему укусы были не страшны. Наоборот: раны от таких укусов заживали быстрее, чем от укусов прочих животных. В слюне этих странных зверей не было чего-то, что мешало заживать ранам. Раньше их, таких странных, в лесу не было, но теперь, когда они появились, самец был готов убивать их везде, где встретит. Слишком они были другие.  Он знал, где их слабое место: в голове. А дрались они плохо, те же зайцы, но живые, бывало, куда дороже продавали свою Жизнь. И потому он издал свой боевой крик и прыгнул вниз…
…Желтое пятно упало на загривок морфа и с яростным шипением принялось терзать его тело. Морф извивался, но не издавал ни звука. Ему не нужно было пропускать через гортань воздух, а следовательно, и издавать шипение, рычание, визг или лай. Единственный звук, который исходил от него, был треск шкуры: самец остервенело драл задними лапами бока морфа. Хотя самец и знал, что толку от его действий не будет: главное в схватке с такими тварями было прокусить им голову, инстинкты, приобретенные за миллионы лет, все равно заставляли его действовать именно так. Самец уже понял, что, по-видимому, допустил ошибку, и, наверное, последнюю в своей жизни – этот странный зверь был гораздо сильнее и быстрее всех, с которыми ему довелось сражаться до этого. Все, кого он убил раньше, лишь пытались вонзить в него свои зубы и практически никогда не использовали когтей, были вялыми и неповоротливыми. Этот же извивался и вертелся под ним, не давал вцепиться в голову и стремился подмять рысь под себя…
…Желто-бурый клубок неистово извивался в переплетении веток и сучьев, хвоя сыпалась дождем на сплетенные тела. Мелькали оскаленные зубы, лапы с когтями молотили воздух иногда совсем рядом со сжавшейся между двумя поваленными деревьями девушкой. Та, вероятно, впала в оцепенение от всего этого и даже не делала больше попыток освободиться, а только все сильнее пыталась втиснуться в землю. Артем, который стоял ближе всех к девушке, подбежал к ней. Шипящий клубок вертелся в метре от него. Да где же этот сук долбаный, за который она зацепилась? Артем рванул на себя полу куртки – та с треском подалась. «Ну не мне одному одежку зашивать», – мелькнула совсем не подходящая для такого момента мысль. Варька, несмотря на возможность убежать, тем не менее даже не пыталась встать. Как ни силился Артем вытащить ее, она только смотрела остекленевшими глазами на схватку, вывернув шею. Спас ситуацию Старый, подскочивший к ним и с размаху влепивший девчонке сильную оплеуху. Несмотря на весь шум, звон раздался, как в кузнице…
…Самец изменил тактику и попробовал перегрызть хребет врага – с обездвиженным можно было справиться легче, но не сумел удержаться и оказался под морфом. Все, что ему оставалось, – это вцепиться странному зверю в глотку. Можно было попытаться, конечно, выскользнуть и сбежать, но самец был бойцом, и он продолжал сражаться, полосуя задними лапами живот морфа, а передними – его страшную оскаленную морду, не давая вцепиться тому зубами в свое собственное горло. Кинжалы когтей вспороли твари брюхо, оттуда вывалился клубок зловонных внутренностей, которые в общем-то особо и не походили уже на обычные внутренности живого существа, пусть даже и гнилые, но морф боли не чувствовал. Ему наконец-то удалось, извернувшись, самому вонзить свои когти в живот рыси, и самец взвыл сквозь сжатые зубы, почувствовав страшную боль, такую, какой он ни разу не испытывал до этой секунды. Он понял, что сейчас пройдет , но, даже умирая, продолжал сражаться, пытаясь нанести врагу как можно больший ущерб: лопнул и растекся один из глаз твари, здоровенный кусок требухи отлетел в сторону – в будущем у морфа должны были неизбежно возникнуть проблемы с поглощением и усвоением пищи. И даже в свою последнюю секунду, уже ничего не видя и задыхаясь от всепроникающей боли, самец сжимал на горле врага клыки, сковывал его движения своим телом…
…Варька, словно очнувшись, сама вскочила на ноги, ошалело моргая и судорожно глотая открытым ртом воздух. Не теряя времени, Артем со Старым схватили ее, за что руки только уцепились, и поволокли подальше от места схватки, где морф окончательно подмял под себя самца и теперь вгрызался в него, одновременно раздирая передними лапами его все слабее дергающееся тело. Пока они тянули ее, девчонка все же пришла в себя и последние метры бежала уже сама. Все втроем они отбежали подальше, благо бурелом наконец-то кончился. Крысолов схватил Артема за плечо, и тот, догадавшись, сдернул с себя трубу гранатомета, Старый уже достал гранату…
…Белая вспышка, ярче, чем утреннее солнце на заре, когда оно встает над лесом, в переливах птичьих голосов, унесла с собой боль. Самец даже не успел осознать, что прошел …
– …Что это за тварь была, а, Артем? – отдышавшись, спросил Крысолов.
Взрыв трехкилограммовой гранаты в клочья разметал и рысь, и его врага, так что от того не осталось даже клочка бурой шкуры. Но Артем, вспомнив перепончатые лапы, терзавшие тело рыси, довольно уверенно предположил:
– Я так думаю, выдра это была. Странно вообще-то, что она до таких размеров доросла. Я ж говорил уже, дикари редко могут своего мяса подожрать, чтобы так вырасти. У них вообще морфы редко бывают: мы только один раз кабана мертвого видели – шустрого такого, не морфа, но, видно, уже начавшего изменяться, наверно, поросенка своего съел, вот и вырос.
Артем вспомнил, как они тогда раз за разом пытались выстрелами свалить ослепшую тварь – глаза, уже переместившиеся, как и положено хищнику, с боков морды вперед, ему батя первым же патроном удачно высадил, но картечь только стучала о калган мертвого кабана, а тот упрямо шел к деревне, где уже дико визжали от нестерпимого ужаса домашние свиньи, и непроизвольно передернул плечами. Ему тогда удалось перебить кабану ногу, но мертвый зверь, зарываясь лычом в землю, все рвался в их сторону, скаля непомерно большие для кабана зубы. А и клыки же у него были! Васька тогда с винтарем прибежал, ну батя и приложил зверюгу, чуть не в упор уже, правда…
– Оклемалась? – спросил Старый Варьку. – Не задел он тебя, кстати?
Варька, уже вроде полностью пришедшая в себя, пожала плечами и протянула Старому для осмотра ладони. И хрена ли там высмотришь? У Артема вон у самого и руки, и рожа после этого похода по бурелому расцарапаны, так что остается только надеяться, что ни одна из этих царапин – не от когтей морфа.
В полном молчании команда тронулась дальше, ускорив шаг: переход по бурелому занял почти час, так что из графика они уже выбились. – Если за ближайшие полчаса до базы не доберутся, совсем плохо будет. А ведь надо еще и с вояками переговорить, и обратно в поселок вернуться. К счастью, они вскоре выбрались на очередную лесную дорогу, которая, по заверениям Варьки, точно вела в сторону военной части. Лес вновь стал темным, сумрачным – опять елки пошли. Если бы осенью, ну или под конец лета, должны бы тут грибы расти, боровики, а уж потом, в октябре и рядовки. Для Артема – один из самых вкусных грибов. Плотный, хрустящий – с картошкой само то. Сейчас-то, конечно, рано для грибов – никаких нет, даже «мышиных»: батя так, а следом за ним и Артем, по простоте, все несъедобные грибы называли, не сильно разбираясь в видах поганок. Ну бледную поганку – ту, ясное дело, знать надо. Помнится, во второй год, как Хрень пришла, бледную поганку тоже собирали – слух прошел, мол, зомбаки от поганок окончательно сдохнуть могут. Только как того зомбака еще и накормить той поганкой, если он, кроме мяса, ничего не ест? Пробовали поганку ту отваривать, а потом, в том же отваре и мясо варить. Сашка уже на цепи сидел – мясо ему скормили, только ни хрена не вышло, ясное дело – брехня оказалось. Только разве что медленнее стал, может быть. Так и плюнули на это дело. Может, если бы лет сто их таким мясом кормить…

…Отравить зомби вообще-то было нерешаемой задачей – любой яд должен действовать на клетку, чтобы, связавшись с ее рецепторами, ее погубить, а как погубить то, что уже погибло? Все отравляющие газы, к примеру, отпадали начисто, просто по причине того, что зомби не дышали. Конечно, если бы можно было каким-то образом уговорить зомбака выпить концентрированной кислоты или щелочи, они бы «проели» в животе покойника дыру просто в силу своих химических свойств. Ну и толку? Жрать человечину растворенный желудок зомбаку совершенно не мешал, поскольку процесс усвоения им белковой пищи, коя суть мясо и есть, не походил на сложный процесс, придуманный природой для всех прочих. Ведь как происходит дело у нас? Сначала мы желудочным соком и другими пищеварительными ферментами расщепляем съеденную, ну скажем, отбивную до простейших кирпичиков – аминокислот, потом всасываем их в кишечнике. И только потом уж из этих «кирпичиков» строим свое здание-тело. Для этого и нужен, собственно, желудочно-кишечный тракт длиной в несколько метров и общей площадью всасывательной поверхности в несколько сотен тех же метров. А вот зомбак усваивал поглощенную пищу, не разлагая материал до кирпичиков. Процесс усвоения пищевого материала у зомбака можно было отдаленно сравнить со слиянием двух капелек ртути: вот только что их было две, р-раз – и уже одна, но больше. (Вы знаете, что одним из десяти изобретений, отмирание которых произошло бы в ближайшие годы, не случись Хрени, был бы факс? Угадайте почему.) Кстати, зомбак мог бы усваивать пищу и непосредственно через кожу, в этом случае сравнение со ртутью было бы еще более оправданным. Причиной, по которой он не делал этого, был слишком медленный процесс усвоения пищи – наша кожа относительно непроницаемый материал, и значительно изменить его свойства оказалось непросто даже «шестерке». Вот и приходилось жевать по старинке. Правда, некоторые вещества могли нарушить работу ферментов в том самом цикле Кребса и «замедлить» функционирование некроорганизма. В бледной поганке как раз и находились такие вещества, носящие названия будто с каким-то эротическим подтекстом: фаллоидин и фалломорфин. Вот они-то и замедляли зомбака: являясь гепатотоксичными ядами, они блокировали работу ферментов. В далекой Австралии нечто похожее содержалось в листьях эвкалипта и кое-каких других травах, а в Южной Америке предки нынешних индейцев поначалу почитали мескаль совсем не из-за галлюциногенных свойств. Однако же все, что можно было сделать с зомбаком, – это лишь замедлить его…

Артем внезапно остановился и потянул носом воздух, закрыв глаза и приподняв голову, будто собираясь чихнуть. Так и есть, не ошибся он, хоть и думал о своем, а все же вовремя почуял носом далекий запах табачного дыма. Он вообще-то довольно хорошо чуял (покойный Васек, правда, лучше), так что, когда с батей на охоту ходили, батя на Артемов нос полагался – у него так не получалось. Ну ясно – курил он, а с куревом какой нюх. Пока в поселке были, нос здорово «забился» городскими запахами и пороховой гарью, а все же не подвел хозяина, на чистом воздухе-то оклемался. Батя говорил, что африканцы, те, кто в природе жил, могли вроде даже запах товарища почуять, который по тропе несколько часов как прошел, – вот бы ему так!
Он вскинул руку с открытой ладонью – Крысолов слева и Старый справа подтянулись к нему.
– Точно чуешь? – шепотом усомнился Крысолов после его объяснения. – Ну ладно, сползаю, – и исчез между низкорослыми кустами можжевельника. Они же со Старым схоронились, от греха подальше, за громадным еловым выворотнем. Минут через двадцать командир появился – Артем просто физически чуял, как эти минуты утекают: даже на циферблат смотреть не надо было.
– Там впереди колючка, а лес вырублен… – Он с уважением глянул на Артема. – Точно, патруль там. КСП осматривает. Службу, правда, запустили они – курят, вишь. К ним, наверное, с этой стороны после того бурелома никто и не проходил, вот они и обленели, черти. Короче, так: на базу двигаем… втроем. Старый, останешься здесь – мало ли… Хочется верить, что мы там договоримся. Ну а если нет… – Артем все понял и без продолжения. Если не договорятся они или, того хуже, позарятся вояки на их добычу, последний бой у них тут выйдет. Вот только за последнее время Артем так привык к постоянному риску, что совершенно спокойно это воспринял – ну будет бой, хоть и последний. Жалко, ребятам только не помогут они…
– Жди здесь. Если договоримся – придем за тобой. Если все в порядке – с этих слов разговор и начнем. Если нет – в бой не ввязывайся. Это приказ: нас не спасешь, а себя запалишь. Просто уходи куда подальше, а потом… действуй по обстановке, короче. Если сможешь – постарайся добраться куда-нибудь…
Они осторожно подошли к колючке, не забывая посматривать по сторонам: мало ли когда патруль этот назад сунется, а, не разобравшись, начнут палить – оно им надо? Крысолов и Артем, выбрав по крепкому длинному суку, приподняли нижние нитки заграждения, и Варька проползла под ними на ту сторону. Потом оттуда уже – она им приподняла, Крысолов с Артемом тоже перебрались. Старый махнул им рукой и скрылся в лесу. КСП была довольно широкой – метров восемь, не меньше: постарались вояки, нечего говорить. Маскировать свое прохождение они не стали, а просто пошли как можно быстрее к видневшемуся вдалеке высокому забору. Там, по-видимому, и был главный наблюдательный пост – вон, на вышках движуха началась. А КСП они, видать, просто обходят, чтобы определить, не забрел ли к ним кто за ночь, человечий зомбак или дикарь, догадался Артем. Пространство перед забором было тщательно очищено от всех видов растительности – даже траву вояки перед забором усердно выпололи, так что прятаться им было негде, да и, по совести-то говоря, незачем. А если прятаться, так, глядишь, и получишь очередь из ДШК – Артем разглядел на вышке характерный абрис ствола. Эх, ему бы тогда такой на тополь – сам бы всех «крестовых» положил, глядишь, и Кузнец с Васьком были бы живы.
Они не дошли до забора метров пятьдесят, когда с вышки донеслась команда:
– Стоять! Оружие, вещи на землю! И не дергаться – стреляем без предупреждения.
Ага, им только дергаться… На такой дистанции их на фарш смолотят – и «раз» сказать не успеешь. Они медленно, не делая резких движений, выполнили приказ.
– Отойти от оружия на пять шагов назад. Руки держать на виду! – К посторонним здесь относились явно с подозрением, – так что и говорить, времена такие.
Откуда-то из-за угла забора появилась группа людей, одетых в привычную камуфляжку. Разве что шевроны да погоны с зелеными звездочками, а так обычная одежка. И вот здесь тоже безбородые все, удивился Артем. Он как-то смутно стал осознавать, что, может, и не все теперь с бородами, как у них в деревне, ходят. Интересно, может, и команда бреется?
Группа досмотра умело приблизилась к ним, не пересекая линии огня пулемета. Одновременно, заполошно дыша, со стороны пройденной ими КСП прибежали еще трое солдат – по-видимому, тот самый патруль, что они миновали. Большая часть группы взяла их в полукольцо, наставив стволы, а пара человек подошла к оставленному ими добру. На оружие их они глянули только мельком, не удивившись даже гранатомету. Потом один из проверявших отнес рюкзак подальше от всех и осторожно развязал шнурок-стяжку… Вот тут  они удивились…
– Из команды? – Старший группы, крепкий дядька с пузцом, проницательно посмотрел на них. Ишь ты, даже и здесь про них уже знают. Хотя ясное дело – и должны знать. Раз уж у них свои интересы в поселке есть, то и люди, которые за соблюдением этих интересов должны следить, тоже там имеются.
– Из нее, – скупо ответил Крысолов. – Кто у вас за самого главного? – задал он вопрос в свою очередь. – Надо поговорить.
Мурыжить их долго не стали, тут воякам надо должное отдать, а сразу провели за забор. Хотелось получше разглядеть, как же вояки живут, как они устроились, но их так быстро провели в один из многочисленных небольших домиков, стоявших за забором, что Артем даже и оглядеться толком не успел. Ну успел глянуть, что чище у вояк, не в пример лучше, чем в поселке том же, все дорожки щебнем посыпаны, а то и заасфальтированы, даже самые маленькие тропинки. И бестолково шляющихся тоже нет. А это уже как и у них в деревне – там полежи попробуй: как весна только-только началась, так и до зимы глубокой пахать надо, а то живо к зомбакам в компанию на цепь угодишь просто с голодухи. Вот зимой еще немного поспокойнее, и то – то охота, то рыбалка… Хотя нет, бесцельно шляющиеся были: вот кого было просто до дури так это котов. В Васильевке их тоже держали все, но тут их количество было просто ошеломляющим: коты и кошки, главным образом трехцветные, лениво бродили по дорожкам, грелись на крышах домов, лежали тут и там… Здешние хозяева явно решили, что лучше потратить какое-то лишнее количество продовольствия, но сэкономить на безопасности, от тех же крысаков к примеру. Да и так – коты зомбаков чуяли здорово. А уж в таком количестве! Артем не был уверен, но предполагал, что коты могли какого-нибудь задохлика из тех хотя бы, что они с батей по весне завалили, и сами загрызть. А чего? Васек рассказывал, читал он у одного американца рассказ страшный, так там кот в рот человеку забрался, а потом через живот вылез… В отдалении он успел заметить группу детей, небольших, совсем еще салажат, которых тем не менее чему-то серьезно учил рослый парень – дети ловко перебегали по хоть и детской, но самой настоящей полосе препятствий, перепрыгивая по вкопанным в землю покрышкам, карабкаясь по металлическим решеткам, переползая по бетонным трубам. Подробнее рассмотреть не удалось – они свернули к одному из домиков, и их завели внутрь. Пройдя по короткому светлому коридору, они зашли в комнату с занавешенной стеной, где их уже ждали трое дядек – по всему видать, здешних начальников. Батя и этому Артема учил, и он хоть и с неохотой (а на кой ляд ему эти знания сдались? В армию-то все равно теперь не призывают!), но выучил воинские звания и как они на погонах обозначаются. Ага, вон аж целый полкан у них, самый главный, видать, капитан и старлей еще. А вот майоров – ни одного. И как их собрать тут успели? Не иначе, есть какая-то связь у них с группой, хотя, скорее всего, с вышки как-то просигналили.
– Кто вы и с какой целью к нам? – Полкан смотрел сквозь них, давая понять, что главный здесь он, решать будет он, а вот они тут – никто.
– Интересно, зачем вы задаете вопросы, на которые сами знаете ответы? – усмехнулся Крысолов. – Ваши подчиненные и то нас вычислили.
– А что такой дерзкий? – Старлей недобро посмотрел на них, с хрустом разминая пальцы, сложенные в замок.
– Нормальный, – огрызнулся Крысолов.
– Вы отвечать будете? – В голосе полковника явственно зазвучал металл, ситуация сразу явно не захотела заладиться, и Артем даже напрягся. У Крысолова тоже скулы вон закаменели. С одной стороны, сейчас каждый стремился показать свое «я» – почище школьной гопоты, вот только у них сейчас ситуация не та. Даже когда с Жориком они в приемном отделении бодались, и то проще было.
И тут неожиданно вмешалась девчонка.
– Вы меня должны помнить, Василий Петрович, – сказала Варька. – В прошлом году вы у нас артрит лечили.
– Помнить помню, а на вопросы положено отвечать. – Полковник по-прежнему говорил бесстрастным голосом, но что-то, какая-то еле-еле уловимая теплая нотка вселила все же в Артема уверенность, что, может, и выгорит тут у них. По-видимому, и Крысолов что-то почувствовал такое и сбавил обороты, примирительно заявив:
– Хорошо, господин полковник. Поверьте, у нас общие интересы. Извините, – последнее слово он добавил с некоторым трудом, но видно было – искренне.
– Товарищ  полковник, – поправил его вояка.
– «Товарищ» – это хорошо, – на полном серьезе кивнул Крысолов. – Как-то с «товарищами» вопросы решать легче, чем с «господами». Как-то это еще в первый год Хрени проявилось, когда мы «черных старателей» в Смоленске кончали.
– О, был там? – прищурившись, глянул на него капитан, зажевав вислый рыжеватый ус. – А чего это я тебя не помню? С кем там был?
– С Трифоновым Андреем Семенычем.
– А, так вы с «белорусского» конца работали, – понимающе кивнул капитан.
– Да, оттуда.
– Жаль его, – вздохнул капитан, – хороший мужик был. Ну ладно, раз ты с ним работал… – Он переглянулся с полканом, и тот, немного помедлив, сказал:
– Хорошо, давай выкладывай, что там у вас.
Артем с облегчением понял, что ситуация вроде нормализуется. Глядишь, пронесет их все же.
Крысолов как можно короче обрисовал ситуацию, в которую угодила команда, вояки внимательно его слушали, иногда уточняя кое-что по ходу дела, главным образом их интересовали потери «крестовых».
– …Нам нужна защита, чтобы проехать в город. Чтобы все выглядело в рамках закона, здешнего по крайней мере. Мы согласны на любые ваши условия, ну в рамках разумного, конечно. Но у вас и так профит выходит – «крестовые» вам сейчас не конкуренты. Только попрошу: решайте быстрее, времени час остался.
– Скоро кошки родятся, – буркнул угрюмый старлей, наклонив светлую короткостриженую голову низко к столу.
Полковник глянул на него, на капитана – тот едва заметно дернул веками вниз и неожиданно мягко сказал:
– А посидите вы пару минут там, – кивнул он на дверь, – пока мы с товарищами не обсудим.
Они втроем вышли за дверь. В коридоре стояла скамья, покрытая коричневым дерматином, на которую они и уселись. Артем сел у самой двери, из-за которой доносились только отдельные неразборчивые слова: «…Трифонов… Саенко… контроль над заводом… возможные потери… предъявить серьезные аргументы», – судя по оживленности разговора, вояк явно заинтересовала возможность вмешаться в передел собственности. Ну так и то: раз уж бандиты сейчас не сила, грех было не поднять того, что само упало. Они терпеливо ждали, хоть время и продолжало бежать как сумасшедшее, но вот наконец Крысолова позвали в комнату.
– Мы решили вам помочь, – без предисловий начал полковник, а потом дверь закрылась, и, о чем там командир с вояками договаривался, пока что осталось для них загадкой. Оставалось только надеяться, что вояки не поручат им идти куда-нибудь еще в оплату за оказанную услугу. А то ситуация все больше напоминала Артему давно прочитанную когда-то сказку, где послали Ивана-царевича к царю Берендею за Жар-птицей, там его Берендей захомутал и отправил за конем к царю Дормидонту. А у Дормидонта – та же фигня, и давай езжай за Еленой Прекрасной к царю Ермолаю. Иван-царевич, правда, всех трех царей в той сказке обдурил, безо всего оставил, и вроде даже четвертого царя – того, кто всю эту байду с квестами затеял, – тоже. Правда, ему волчара там помогал – почище морфа… Размышления Артема прервал Крысолов, вышедший из двери вместе со старлеем, нахлобучивающим на голову пятнистое кепи. И судя по тому, как командир подмигнул Артему, наверное, дело все же выгорало и никаких дальнейших поездок «по царям» больше не предвиделось.
«А все же военные – это военные», – с уважением подумал Артем, глядя, как быстро развернулась стальная пружина. Только вот сейчас отдал приказ лейтенант, а вот уже зарычал, выплевывая клубы сизого дыма, БТР, затопали ботинки облаченных в броники солдат, залязгало оружие. Артем не особо удивился, увидев среди солдат, занимавших свои места в машинах, и нескольких девчонок приблизительно того же возраста, что и Варька. По сноровке они, впрочем, ничем от парней не отличались. Ну а чего там? Им, как Хрень началась, путь в бухгалтера-экономисты-продавцы явно заказан оказался. Так что хочешь не хочешь, в солдаты идти надо, если хоть какую нужную профессию приобрести желаешь. Всего, по его прикидкам, с ними поехало человек тридцать – сорок. Часть залезла в БТР, часть – в два «урала», похожие на тот, что они на дороге разнесли, поухоженней не в пример, конечно.
Крысолов забросил изрядно отощавший рюкзак в такой же вездесущий УАЗ и сел в него вместе со старлеем. В машину к ним подсело еще двое служивых, так что для них с Варькой места и не оказалось. Ну и ладно – в грузовике разместятся. А кстати, надо бы и Старого забрать. А вот так, в большой компании, веселее ехать, тем более под прикрытием такой дуры, что из бэтээра торчит.
Колонна тронулась, впереди – броня, затем – «урал», потом – командирский вездеход, ну а они уже в замыкающем грузовике поехали. В кузове, на деревянных скамейках, помимо них с Варькой разместилось двенадцать служивых. Командиром тут был тот самый полноватый дядька-старшина, что их досматривать вышел. Солдатня сразу принялась к Варьке клинья бить, зубы продавать и такое все, но старшина на них рявкнул, и служивые сразу притихли. А на Артема вообще внимания никто не обратил – типа, салабон еще. Выехав из ворот части, колонна вскоре остановилась, а «уазик», взметая песок с вырубки, подъехал к КСП, из машины выскочил Крысолов и, приложив ладони раструбом ко рту, позвал Старого. Тот появился сразу, сел в машину, и та вернулась в колонну. Артем решил, что Старый так и поедет в УАЗе, но Старый выпрыгнул оттуда и, покрутив головой, обрадованно улыбнулся, увидев их, машущих руками.
– Во, я лучше с вами, – удовлетворенно сказал он, перелезая через борт, – а то там так тесно, что и стрельнуть не успеешь, если что.
Сидящие в машине солдаты с любопытством принялись разглядывать их доктора. Старый уселся рядом с Артемом, сидящий у кабины стуком дал сигнал, и они покатили, догоняя идущие впереди машины. Дорога была ровная, вояки за ней, видать, смотрели, машину почти не трясло. Артем, вспомнив разговор в кабинете здешнего начальства, спросил у Старого:
– А эти, «черные старатели» – они кто?
– А, эти, – поморщился тот, – это в первый год такие были. Мародеры. За дармовым золотишком охотились, ювелирки брали. Ну а на всех, понятное дело, ювелирных магазинов не хватало, так многие чего придумали: зомбаков отстреливать, женского пола в основном, – ясное дело, на них золота больше навешано было. Поганый народец – чтобы не возиться, кольца с пальцами резали, серьги – с ушами. Пенсионеров выбирали еще, из тех, кто постарше: у тех коронки золотые попадались. Ну чисто эсэсовцы. Настригут так вот – и на рынок. От крови слегонца отмоют только – и вперед. Дезинфекции, конечно, никакой, кое-кто и зомбанулся от таких вещичек, поначалу-то. Это потом уже стали золото обязательно в баночках со спиртом продавать. Да, так они поначалу зомбаков стреляли, а потом и за обыкновенных людей принялись: попробуй определи, с кого пальцы срезаны.
– А в Смоленске им чего надо было? – продолжал допытываться Артем.
– Там до Хрени алмазная компания была, алмазы гранили, а за границу бриллианты гнали, – пояснил Старый, – я в том магазине, где эти брюлики продавались, был один раз. Зрелище, конечно, обалденное – витрина вся аж переливается. Того бриллианта и не видно вроде, а сияет, сукин сын, аж глазам больно. Магазины, конечно, разграбили в первые же дни, кто ни попадя, а вот до складов сразу руки не дошли. Ну и слетелись они туда, как мухи на мед, а к тому времени «старатели» уже от крови совсем поошалели, никого не щадили. Они и так отморозки были, а кроме того там и нелюди оказались. Местным туго пришлось, вот и позвали на подмогу военных, ну и мы там к месту оказались… Отчаянно они дрались, сволочи. Я тогда, к слову, в первый раз нелюдя и увидел.
– Капитан наш там тоже был, – вступил в разговор прислушивавшийся к ним старшина, – так он рассказывал, что там рубка та еще была.
– Да мы знаем уже, – кивнул головой Старый. – Только не встретились с ним тогда. А вот скажи, старшина, чего вы сразу, с первых лет под себя поселок не подгребли? С такой-то организацией? Я смотрю, – у вас все по-взрослому.
– Это сейчас все «по-взрослому», – вздохнул старшина, колыхнув пузцом под броником. – Вы просто не знаете, сколько потов сошло, пока мы из того стада, что поначалу нам досталось, военных сделали. – Обрадовавшись возможности скоротать дорогу за разговором, он, брякнув автоматом о каску сидевшего рядом солдата, пересел к ним поближе, благо места на скамейках хватало. – После Хрени ведь дисциплина сильно упала – половина состава разбежалась, кто к бандюкам, кто так, домой, да и остальные – какая, на хрен, присяга и долг, когда неизвестно: а страна-то есть, которой ты присягу эту давал? Те, кто поумнее, – те остались, конечно, и лямку тянули: понимали, что с дисциплиной не пропадешь. Только много и таких оказалось, даже среди офицерья, кто решил: а зачем мне эта армия, когда всего навалом и даром? Тут и вы еще, охотнички, – он вновь поморщился, – смотрит солдатик-первогодок, как вы на трофейных машинах разъезжаете да дармовыми ништяками пользуетесь, его завидки берут. Захотели – туда поехали, захотели – сюда. Денег у вас куча, снаряга, девки веселые вам на шею вешаются, а ему службу надо нести, в караулы ходить, казарму драить, в конце концов. Зомбануться при зачистке он может не хуже вашего, а дохода при этом никакого не получить. Вот наш старлей на команды до сих пор злой, после того как случилось ему однажды в переделке одной побывать. Могли ему охотники там помочь, с сектантами, а кинули, на ништяки позарились. Так он там половину людей потерял, вот на вас зуб и имеет. Ну да ладно, дело прошлое. Это уж как первую зиму пережили, а потом оказалось, что ништяки все как-то быстро уполовинились, хоть казалось, их на века наклепано, а заодно с ништяками и команды ваши суперменские опять к нам потянулись. Только первый год все равно потеряли: за это время и бандюки силу взяли, и поселок сам себе на уме жить стал. Кто же знал, что таблетки эти долбаные заместо доллара станут? Мы и не интересовались заводом, потому что не представляли, какая ценность у него. Болеть-то престали сразу вот и обрадовались: хоть какая польза от Хрени. Когда спохватились, поздно было. Тут еще и областные подтянулись. Баланс такой сложился, что влезть к раздаче мы смогли, а уже полностью одеяло перетянуть – так шиш. Да еще Хан, сука, командир толковый оказался, тоже крови ребятишек наших попил, – скрипнул он зубами.
Артем сразу вспомнил веселые объяснения Хана: «…Зеленые черепа – вояки…» – но ничего не сказал, а старшина продолжил:
– …А и помимо Хана тоже потери были. Аккурат на второй год после Хрени: пошли ребята на Симониху за рыбой, так вместо того чтобы, как нормальные люди, сеть поставить, додумались туда противотанковую мину бултыхнуть. Со склада стыренную. Типа, сколько враз рыбы-то наглушим! Дети, одно слово… Они-то и не представляли, видать, что та мина, взорвавшись, делает. На том месте, где они ее взорвали, Симониха течение изменила. Одного так и не нашли после взрыва того, а одного контузило сильно, так с тех пор заикается и башкой трясет. Там потом странные вещи твориться стали – тоже ребята за рыбой пошли, двое поплыли сети проверять, а двое на берегу остались. Тех нет и нет, утром лодку резиновую к берегу прибило, в лодке кровь – и никого. Те руки в ноги и ходу оттуда, так с тех пор туда за рыбой никто и не ходил, а жаль, место рыбное было…
Артем, внезапно догадавшись, коротко рассказал о схватке в буреломе, и старшина убежденно покивал:
– Я ж говорю: дисциплина – это все! Вот чего у японцев тех такая здоровская техника была – потому что дисциплина. Да и сами они черепанистые.
– Ну не знаю, – пожал плечами Старый. – Вон этой весной у них цунами прошло, радио сообщало, так у них там, в префектуре одной, атомная станция была, сохранившаяся. Ну и затопило ее, короче. Вернее, не ее, а генераторы, что насосы охлаждения питали. Так вся их техника хваленая им не помогла: пока они думали, пока кумекали, как те генераторы запустить, охлаждение вырубилось, и стали у них энергоблоки, как перегретые скороварки, на воздух взлетать. Заражение радиоактивное пошло. Загадили свою территорию и океан вокруг не хуже, чем мы с Чернобылем. Там теперь только зомбаки живут – странные какие-то.
– Ну нет, не скажи, – не согласился старшина, – ясное дело, когда вокруг полный Песец, так и неразбериха у них пошла, вот и не справились. Людей не хватило. Я вот уверен: случись это же самое у них в мирное время, когда Хрени Этой не было, с их хваткой и техникой они бы за день-два там все сделали, все бы эти реакторы потушили и взорваться не дали бы. Они ж самураи! Не возились бы, как наши, десятилетиями. Сейчас там бы все в порядке было, а рядом со станцией подсолнухи бы росли.
Старый промолчал, пожав плечами, а Артем подумал, что прав старшина, конечно. Жалко только, что никогда уж теперь не проверишь, как оно на самом деле было бы…
Разговор как-то сам собой затих, и дальше они ехали молча. Артем вспомнил, что, по рассказам Варьки, дорога отсюда была хорошая, и ехать до поселка было не больше получаса. Так и получилось – вскоре они выехали из леса, замелькали приметы начинающегося жилья, по всему было видно, что они приближаются к поселку, даже задремать не удалось, хоть какой уж тут сон.
Машина сбавила скорость и остановилась – наверное, на КПП. Впереди хлопнула дверь УАЗа, и Артем услышал нахраписто-злой голос лейтенанта:
– …А я говорю – мы проедем! – Кто-то что-то ему бубнил, пробуя возражать, но тот не давал вставить слово: – …Нет! Нет, я сказал!.. Он под охраной части!.. А мне плевать на твой  приказ – у меня он тоже есть… Или давай членами меряться: твой калаш против КПВ – пойдет? Ну вот так-то лучше… Да сообщай…
Вновь хлопнула дверца машины – старлею даже не понадобилось выводить из грузовиков солдат. Хорошо бы и дальше так…
Колонна двинулась, их «урал» проехал мимо стоявшего у обочины легкового автомобиля, возле которого растерянно топтались несколько человек с оружием в руках. Наверняка их можно было размазать по этой дороге в манную кашу, но вояки, видно, не хотели уж очень обострять отношения и провести передел собственности по возможности мирно. Машины проскочили по главной улице поселка без остановки, потом колонна разделилась: БТР, один из «уралов» и УАЗ свернули на ту улицу, где, знал Артем, располагалась поселковая администрация. УАЗ внезапно остановился, и оттуда выскочил Крысолов. Едва он выбрался из машины, вездеход тронулся, едва не задев его бортом, – ох, не любит все же старлей охотников. Ага, это они, наверное, в администрации «аргументы» предъявлять будут. В виде бэтээра и стволов. «Как бы до резни дело не дошло, – подумал он, – а ведь это мы такую заварушку тут устроили». Старый, будто слыша его мысли, помотал головой:
– Все нормально будет. Как всегда и во все века – обычный передел собственности. Только что попроще стало все, приблизительно как во времена египетских фараонов: «…Я убил их мужчин, я связал их женщин, я взял их добро, я угнал их скот, я сжег их ячмень, я стоптал его!» – процитировал он какой-то древний документ. – Люди даже гордились этим, на каменных плитах вырубали, чтобы на века осталось, и не заморачивались даже оправданием. Почему? Потому что могу, силы у меня больше потому что! Здесь же, я думаю, может, и лучше станет, хотя бы для деревень ваших… А крови большой не будет, разве что пальнет кто сдуру. Никто курицу, несущую золотые яйца, резать не станет, если такая возможность есть. Разделят попросту, что от бандюков осталось, сферы влияния чуток перекроят. Было Княжество бандитское – станет Баронетство вояцкое, и всех делов. И не мы эту войну начали, так что не переживай.
Крысолов запрыгнул к ним в кузов.
– Старлей сам договорится с советом здешним, – слегка запыхавшись, сказал он, – а нам пока в больницу надо.
«Урал» подкатил к больничному двору, в который они въехали только сегодня ночью, хотя Артему показалось, что после этого прошло уже месяца три. Сколько всего после этого случилось… Он глянул на свои японские часы – было без двадцати минут четыре. Ладно, хоть не в боевике каком, когда на последней минуте приходится в дверь врываться и волосатую руку Саенко, тянущуюся к рубильнику, перехватывать. Интересно, а у него правда руки волосатые?
Грузовик остановился на краю площадки, первым из машины выскочил Крысолов, затем они со Старым, а потом, повинуясь резким командам старшины, из машины горохом посыпались солдаты, выстраиваясь вдоль площадки в редкую цепь. Редкую-то редкую, – а все же без малого двадцать стволов. И люди, что их держат, знают, как их применять. Видно было, как засуетилась охрана, но, похоже, простая больничная, не саенковские мордовороты. Крысолов перебросился парой тихих слов со старшиной, а потом сказал своей тройке, молча стоявшей в стороне от машины:
– Ну что, пошли, ребята? – подхватил с асфальта старый, потрепанный рюкзак и первым двинулся к больнице. Старшина со своим небольшим отрядом остался возле машины, но демонстрация того, кто тут и с кем против кого, была достаточно ясной. Пока они подходили к дверям, Артем быстро пробежался взглядом по окнам и успел подумать, что их прибытие оценили: в каждом окне было полно бледных лиц, с опаской выглядывающих на улицу. Похожие лица, вот так же с испугом выглядывающие из окон и дворов, он успел заметить, еще когда они ехали по улицам поселка. То, что власть в поселке может измениться, и довольно круто, поняли, как видно, многие, и это беспокоило их, потому как нарушало ровную, уютную, сытую жизнь, а вот что будет дальше, они не знали. И плевать, что теперь почти у каждого сейчас ствол. Не в том дело, есть ли он у тебя, а в том, готов ли ты его применить. Было видно, что здесь, как и в его родной деревне, большинство явно хотело только одного: чтобы все было спокойно. Если можно, ну как-нибудь без этой ужасной стрельбы, без крови, без встающих зомбаков, в одного из которых можешь превратиться ты сам. Может, это и было правильным, инстинкт самосохранения и все такое, вот только много ли его односельчан осталось в живых, уйдя в леса и надеясь отсидеться там, пока кто-то другой за них воевать будет? Сколько из них вздохнуло с облегчением: «Сегодня – не меня!!!» – пока кого-то вели к Хану в палатку, только для того чтобы прожить лишний день, а завтра самому пойти на убой, чтобы с облегчением вздохнул кто-то другой? Хотя если Старый прав, бояться им особо нечего: вояки и вправду вряд ли начнут сейчас крутой передел, устанавливая жесткие порядки и наводя любимую старшиной «дисциплину». Так что по-прежнему будут тянуться сюда торговые маршруты, будут шуметь ресторанчики и петь в них хриплоголосые шансонье, а заводик – штамповать лекарства, пока не опустеют последние склады сырья.
Их ботинки топали почти в унисон по серому, растрескавшемуся асфальту двора. «Мальчик-член», как старый знакомый, вскидывал навстречу руку, оттопыривая гипсовую губу.
Войдя в холл, Крысолов мерным шагом направился к стойке регистратора, а Артем с нарастающей тревогой заметил, как испуганно шарахается от них в сторону медперсонал, а охрана жмется по углам. Чего это они так? Неужели только оттого, что они с вояками приехали? Внезапно острое предчувствие беды накатило на него холодной волной. Что-то подобное почувствовали, наверное, все, и Крысолов тоже: он ускорил шаг, почти подбежав к стойке.
– Мы оплату принесли, – его голос внезапно охрип, – с нашими бойцами все в порядке?
Девчонка-регистратор судорожно раскрывала рот, пытаясь что-то произнести, и не могла.
– Умер ваш один, – угрюмо пробурчал стоявший рядом знакомый фельдшер Иван.
– Кто? Банан? – севшим голосом спросил Крысолов.
Иван, скривившись, помотал головой:
– Однорукий… Час назад…
…Сикока лежал на металлической каталке и, казалось, стал выше после смерти. Вернее, не выше – длиннее. Выше он уже не будет никогда. Лицо его сильно отекло, так что узкие глаза навсегда скрылись под тяжелыми мешками век, руки тоже – марлевые завязки, которыми их связали на груди, глубоко впились в желтовато-восковую кожу запястий. Непонятно почему, но, похоже, у Сикоки вся кровь вытекла – были видны потеки ее, не вытертые до сих пор. И, похоже было, кровил он со всех отверстий, даже из крохотных точечных ранок, оставшихся после уколов иголкой в руки, а уж из культи руки – там вся повязка насквозь промокла. Кусок, уронив голову на стиснутые добела кулаки, заходился в беззвучном плаче, сидя рядом с каталкой на стуле. Плакал и командир, да и у самого Артема влага, катящаяся из глаз, то совершенно застилала зрение, то, наоборот, внезапно резко проясняла и усиливала его, будто оптикой, так что становились видны мельчайшие детали – рваный дерматин на стуле Куска, царапины на металле каталки. Порошинки вокруг маленького пулевого отверстия на виске Сикоки. Не плакал, кажется, один Старый: он спокойным голосом, ровно и монотонно бубнил Варьке (вот уж кто рыдал – за них обоих!), обняв ее за плечи и низко наклонившись:
– …Еще раз говорю: да, так бывает. Человек смертен вообще, по своей природе. Еще более он смертен на фоне заболевания, а оно у него было… Нет, ты правильно определила группу… И резус – правильно… В крови человека, помимо фактора-резус, еще куча других, и каждый из них может вызывать агглютинацию, что и привело в итоге к почечной недостаточности. В такой больнице, как эта, их невозможно было бы определить в самое лучшее время. А может, и просто на фоне шока почки стали – полно таких случаев, у меня несколько раз после обычной операции, на которой пациент уронил давление на полчаса, – развивалась. А спасти его мог бы только гемодиализ – так где его возьмешь? Чего так быстро? От почечной так быстро – не умирают? Бывает, что и умирают, только у него потом уже и ДВС пошел – синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания крови. Кровит человек – и хрен чем остановишь, потому что у него все факторы свертывания израсходованы, и тромбоциты тоже… Было. Было лекарство – «Ново-севен» называлось, еще до Хрени пару штук «зеленых» доза стоила, сейчас и не знаю, есть ли хоть у кого… Оно ведь делалось из почек беременных самок золотистых хомячков, оттого и стоило… Да будешь ты еще врачом, и всегда будут пациенты, которых нельзя спасти. Ты знаешь, скольких я похоронил? И тоже: знаешь, как лечить, как спасать, а нет этого у тебя. То ли новейших антибиотиков, то ли кардиостимулятора, то ли томографа. То ли еще какой хрени. И в чем тут твоя вина? Всегда так было и так будет. Вы здесь сделали все, что было возможно в этой больнице, в этих условиях…
Варька тем не менее продолжала в голос реветь, так что рукав куртки Старого, в который она уткнулась, потемнел от слез.
В дверь небольшой палаты, где каталка с телом маленького следопыта выстаивалась два часа после смерти, зашла Вера Петровна, та самая врачиха, что принимала их ночью.
– Ну что, как там наш Банан? – громко задал ей вопрос Старый. Правильно вообще-то: о живых надо думать, мертвым все равно уже. И как-то действительно: пропал горький, щемящий комок в горле у Артема, вскинул голову Кусок, последний раз смахнул с лица слезы командир. Даже Варька престала реветь в три ручья и лишь автоматически продолжала всхлипывать, но все реже и реже.
– Ну получше, конечно, – осторожно сказала женщина. – Легкие расправились. И ухом слышно, и на рентген его свозили. Вот. – Она передала Старому листок бумаги, на котором было мутноватое, но все же изображение грудной клетки.
– А, каэргэшная, – понимающе кивнул Старый, рассматривая распечатку снимка.
– Да, повезло, что нам тогда эту установку смонтировали, прямо перед самой Бедой, – подтвердила врачиха. – Если бы не она не знаю, как бы мы рентген делали. Аппаратов рентгеновских, причем хороших, портативных – не проблема достать. А вот пленка…
– Понятно, – кивнул Старый, продолжая изучать распечатку, – вот тут вроде полоска воздуха еще есть, – провел он пальцем вдоль изображения грудной клетки. – Но, согласен, рассосется само. А сознание?
– Практически ясное. По крайней мере по шкале Глазго – не меньше четырнадцати баллов, а может, и всех пятнадцати. Ну, может, легкая задержка при разговоре.
– Так мы пройдем к нему, можно?
– Ну вам-то кто здесь откажет? – улыбнулась та, почти не раскрывая рта, но глаза ее весело блеснули. – Раз уж вы самого Тимура прятаться заставили…
…Тимура Крысолов тогда действительно, если бы нашел, наверное, убил бы. Услышав о смерти своего следопыта, командир был охвачен яростью. Он ринулся на этаж, где, согласно указателям, располагалось начальство. Хоть Старый и говорил, что надо бы разобраться, не лететь сгоряча, да и вообще, не выбросили же Сикоку. Крысолов не хотел ничего слушать. Немудрено, что весь персонал такой зашуганный сидел. Артем вообще-то тоже разъярился и был готов пострелять любого, и даже тех же врачей, а уж эту сволочь в костюмчике – так за счастье. Охранник, стоявший у двери, только кадыком глотнул, когда их увидел.
– У себя?! – рявкнул Крысолов еще издали.
С охранника будто веником смахнули всю крутизну, и он что-то виновато забормотал, сторонясь с их пути, впрочем, Крысолов его не стал и слушать. Пинком под ручку он попробовал высадить дверь, но замок в нее был врезан крепкий, так что она не поддалась и второму удару. Тогда, недолго думая, командир выхватил пистолет и всадил несколько пуль в никелированную пластину – какая-то деталь с тонким звоном отлетела и врезалась в стену рядом со вжавшимся в нее охранником. Явно не в себе командир был, так можно и на рикошет нарваться. Крысолов вновь, шалея, долбанул со всей мочи ботинком в дверь, вокруг косяка обвалилась штукатурка, в воздухе повисла тонкая пыль… Наконец искореженный замок не выдержал, и после очередного удара дверь распахнулась настежь – Крысолов едва не провалился внутрь пустого саенковского кабинета. Впрочем, то, что кабинет пустой, они все и, кажется, даже сам Крысолов поняли еще до того, как туда ворвались. Наверняка другая была бы реакция и у охраны, да и у самого Саенко, будь он по-прежнему на месте. Крысолов сгреб за грудь побледневшего, несмотря на загар, охранника и прошипел ему прямо в лицо:
– Скажешь, где он, будешь жить. Зомбану…
Злоба из глаз командира исходила лютая, прямо как у зомбака свежеиспеченного, так что охранник, видно было, реально испугался – даром, что на полголовы выше был.
Испуганно тряся нижней губой и судорожно открывая рот, он нашел в себе наконец силы выдавить:
– Уехал он… Сразу, как ему сказали, что вы сюда с военными едете… Не знаю, честно…
Может, взбешенный Крысолов и кончил бы охранника – судя по тому, что о них Иван рассказывал, наверное, так и надо было сделать, – но тут уже Старый незаметно как-то оттер от него командира.
– Потом найдем, – негромко сказал он, – а пока давай к Банану, командир…
…Банан про Сикоку уже знал и болезненно скривился, когда увидел их у своей кровати. Не заплакал, правда, да и они изо всех сил постарались подбодрить товарища. Старый особенно постарался: он в таких красках расписывал, как Артем выдирал Варьку из-под поваленного дерева, что даже Кусок, все еще игравший желваками, заулыбался, а к концу рассказа у всех уже отлегло. А Артем это уже и раньше знал: какими ни будь похороны печальными, а уж их-то он насмотрелся еще и до Беды, и тем более потом… Да, так вот: вроде кажется, что совсем невмоготу и не время шутковать, не та минута, – а пошутит кто-то, вспомнит о покойнике веселое что, или так даже – отвлекутся люди, заулыбаются, а там и дальше горевать можно. Но уже легче стало, а так, если все время пружину крутить, так и порвется она. Во всем меру знать надо, даже в горе. Вот даже как мать хоронили – плакали все, конечно, а и смеялись тоже, особенно когда батя рассказывал, как они на лодке плавали и перевернулись…
…Хоронили Сикоку, вернее, Цоя Кима Паковича, так Крысолов в свидетельстве о смерти указал, на следующий день, еще до обеда. Вскрытия не проводили, Старый сказал, что теперь хоть с этим легче стало – прямо как в Израиле, где его друг патологоанатом до Хрени работал. Так он говорил, совсем навыки вскрытия там за несколько лет жизни подрастерял: мало того что от вскрытия все по религиозным соображениям отказываются, так и тело по законам что иудейским, что мусульманским, должно быть захоронено в день смерти до захода солнца, – какое уж тут вскрытие. И тоже понятно – на их-то жаре покойнику долгонько залеживаться не след, не то что у них, где ту же Колбасиху четыре дня не могли похоронить. Морозы в ту зиму стояли такие лютые, что мужики не могли никак могилу выкопать – так земля промерзла. На все два метра, что под могилу тогда положено было. Так вот четыре дня ломами и долбили. А кострами греть, как все шибко знающие советуют, так тоже не сильно способствует: земля в грязь превращается, плюхаешь потом ломом в эту грязюку, так еще больше заманаешься. Ну и потому еще, наверное, три дня покойник у нас лежит, что расстояния не те. Пока вся родня по нашим дорогам соберется, как раз, глядишь, пара деньков и пройдет. Вот в последние годы, перед Хренью, Артем запомнил, три дня уже никто не держал – хоронили на следующий, ну на второй день, если, конечно, не такая засада, как с Колбасихой получилась. А почему? Машины у всех появились, другой транспорт, быстрее доезжать стали. Кто уж совсем дальний из семьи, так тот и в три дня не успеет. А вот у Сикоки – никак ему тот Ким Пакович не ложился на язык – никакой семьи не было. Вернее, была когда-то, да вся в первые дни и пропала, в Питере. Жена, сын и оба родителя. Так что одна у него теперь семья осталась. Команда. Они его и проводят.
Земля на поселковом кладбище была мягкой, песчаной, не то что у них в Васильевке, – там-то глина одна. Кабы раньше знать, что под покойников понадобится не два, а три метра копать – с меньшей глубины дикари неведомым образом тело чуяли и стремились раскопать свежую могилу, – так надо было бы и им выбирать место не где покрасивше, а где полегче. А так – да, кладбище у них красивое, на горке, березами все поросло, а начнешь копать, тем более на такую глубину, семь потов сойдет, тяжелая земля. Может, потому и начали у них в Васильевке, да и в Белореченке тоже, в огне хоронить – там-то уж точно никаким зомбакам не достанешься. Старики, правда, некоторые все равно упорствовали – не хотим, дескать, а то неизвестно, где там от меня пепел, а где от головешки. По Артему, так это как раз абсолютно однохренственно. А и старики, посмотрев, как пытается разрыть неглубокую могилу очередной дикарь, все больше и больше соглашались на кремацию – так батя это обзывал. Ну или договаривайся, чтобы поглубже копачи рыли. Так с трех метров землю не пошвыряешь в легкую – ведрами надо поднимать, времени куда больше уходит.
А вот здесь хоронят больше как раньше, и тоже ясно почему: людей в поселке много, мрут чаще, не напасешься дров на погребальные костры: в момент все деревья на них изведут. Это кажется только, что человек сгорит запросто в пепел, а попробуй, спали его! Пару кубов точно ухайдакать надо. И это… ясно, какой запах в поселке стоять будет. У них-то в деревне кладбище на отшибе, нарубил дров на костерок – и порядок, ветер все в сторону относит, с горки-то. А вот то, что людей здесь больше, для похорон в земле как раз хорошо: можно много людей поставить яму рыть, попеременно будут копать, так и не устанут.
Да, так вот, земля хорошая здесь – когда-то на этом месте, наверное, бор сосновый стоял, а потом свели его, дерна не образовалось. И то хорошо еще, что новых деревьев здесь сажать не стали – корней не наросло, а старые перегнили все. Вот и хорошо получалось у них с Крысоловом – песок шуршал, ложась в кучу наверху, камней тоже в грунте не было, так, мелкие камешки иногда о лезвие лопаты почиркивали. После того как они подустали, их сменили Кусок с Иваном-фельдшером. Кусок уже избавился от трубки в горле, только повязку наклеили ему в больнице. Хорошо все же, что пока еще вирус этот всех микробов по большей части давит, так что не приходится за инфекцию опасаться. Еще им помогал тот самый пузатый старшина, что вместе с ними в больницу в кузове ехал. После того как они в больнице шороху навели, обеспечив им прикрытие, его отряд вызвал старлей, утрясали они какие-то вопросы, где-то кому-то и перепало – кто не захотел нового расклада признавать. До большой крови, правда, как и предсказывал Старый, дело не дошло, все обошлось парой расквашенных физиономий да тройкой выбитых зубов. Надо сказать, правильно они все же сделали, что с вояками тогда скорефанились: не будь их, да сунься Крысолов после смерти Сикоки в кабинет Саенко, может, и наломали бы дров, особенно если бы бо́льшая часть охраны хозяина больницы была с ним в тот момент, а не шаталась бы сейчас неизвестно где.
О том, как прошла смена власти, им старшина рассказал, пока отдыхали:
– …А чего там… – Его ловкие пальцы вертели самокрутку из тонкой бумаги телефонного справочника. У бати такой тоже был. Как с сигаретами перебои пошли, так все самосад начали растить, а справочники вот эти как раз под закрутки сгодились: бумага тоненькая, считай, как та же папиросная, – вот их Серега-торгаш и возил из города и к ним в деревню. Ныл все, что далеко, а справочников мало. – Какая им, на хрен, разница. Этот их совет только боялся, чтобы мы на все их добро лапу не наложили, а как узнали, что только бандитскую долю забираем, да еще и разделить собираемся, аж расцвели. Один только там взялся выступать, типа «…незаконный захват!.. права собственности!» – так они попросили с ним наедине поговорить. И вот же беда, – огорченно вздохнул старшина, – пока они с ним разговоры разговаривали, у него там сердечный приступ случился. Так что ихнему председателю экстренно пришлось несогласного этого упокаивать – прямо в затылок. Ну а поскольку место в совете освободилось, они его полкану нашему любезно предложили.
Хотя, думаю, – тут он понизил голос, – это они, как урологи говорить любили, «медленно оттягивают свой конец». Наш Захарыч, раз уж сюда влез, свои порядки по-любому наведет, и пусть только какая-нибудь сука ему «сердечный приступ» устроить попробует. Только, думаю, пользы от этого будет больше, – убежденно проговорил он. – Вон он с утра только сегодня заявился – и сразу в дела. «Солдатское радио» донесло, что первым делом больничку эту обобществил. А то действительно, понимаешь, – он возмущенно затянулся, – сидит тут, как упырь какой. Простому человеку и полечиться нельзя. Хитрый, гад, затаился где-то, в поселок носа не кажет. Они тут вообще… Как нэпманы какие. И дисциплины – никакой. Слушай, – доверительно сказал он Крысолову, – шли бы вы к нам, а? Ну вот что вы шатаетесь по лесам да буеракам? Нарветесь же, рано или поздно, уже, считай, нарвались. Ну вот если бы не мы, то вы бы что? А с вашей хваткой и опытом вам бы у нас цены не было. Сейчас здесь работы масса, у нас людей не хватает. Весь этот совет ихний – тьфу и растереть, Захарыч его подомнет. С областью, правда, уладить надо… но это ерунда. Ты ж вон видел нашего старшего? Ну старший лейтенант, Потапенко? Это ж орел, он еще, посмотришь, крылья-то расправит. Я с ним, между прочим, в очень даже неплохих отношениях, так что за вас слово замолвлю. Ребятишек своих подучим, местных тоже призовем, а то, понимаешь, торгуют они, бизнесмены хреновы. Артем вон ваш, хлопец какой боевой. А таких в деревнях и еще найти можно. А тогда нам и область не указ – оседлаем Волгу, вообще лафа будет. – Здесь он как-то осекся, косо на них глянув: не лишнего ли болтанул?
– «…И пошел наш урядник ввысь, как цыган по лестнице на небо…» – бормотнул Старый в сторону. Крысолов же не то чтобы отказался, но как-то ловко так повернул дело, что предложение хорошее, конечно, даже замечательное, и после окончательного завершения операции обязательно надо будет поговорить об этом… ну как ребята поздоровеют… Непохоже вообще-то было, чтобы старшина ему поверил, – во всяком случае, больше разговоров о том, как им здорово у них будет, не вел. Не молчал, правда, балагурил, покуривал, похохатывал, но и только. А вот Куску, Артем видел, речь старшины как-то и глянулась – глаза у него заблестели, и слушал он его внимательно. Ему и самому представилось, что неплохо было бы к воякам примкнуть… Впрочем, скоро они довольно сильно углубились, копать стало труднее. Приходилось вверх поднимать ведра, не до разговоров стало. Когда отдыхали в очередной раз, Кусок, до того молчавший, странным своим шипо-голосом рассказал, что на Кавказе так и вовсе не хоронят. Но и не сжигают – дерева мало, не всегда достать можно. Так они там придумали мертвых своих на камнях оставлять – в недоступном месте, ну или на помосте каком. Столбы только надо, говорил, обязательно железом оббить. Вот, а после – их уже птицы расклевывают, а кости они потом толкут в порошок, а там уж – от достатка зависит: если род богатый – так и кости в тесто замешивают и птицам отдают. А нет – так просто по ветру развеивают. Артему чудно показалось, а Старый только плечами пожал:
– На Тибете так всегда и делали испокон веков, и даже до Хрени. Оттуда, наверное, и пришло, хотя и сами могли додуматься. Ничего нового под луной нет, и все было. Может, и та же Хрень на Тибете. Чем дальше мы в этом мире живем, тем больше я убеждаюсь в том, что у человечества этот случай – просто в череде многих ему подобных. Что в общем-то не может не радовать: выходит, род людской эту беду благополучно переживал, да так, что и забывал напрочь о ней до следующего раза. Так что-то – как у тех же аборигенов, австралийских: песни, да легенды, да мифы… Ну или как у нас – страшные сказки про то, что на Лысой горе копать нельзя… А чего нельзя – про то только пять поколений помнили, что там зомбаки недобитые лежат, а шестое уже забыло. Даже вот то, что покойникам дорогу еловыми лапками устилают, вперед ногами несут, а самих без обуви хоронят (откуда «белые тапочки»-то и пошли, в них и вправду хоронили, а поначалу – без обуви!) – чтобы оживший мертвяк, во-первых, дорогу к дому не запомнил, а только бы на погост, во-вторых – если и вздумает возвращаться, все ноги бы исколол босые. И я так думаю, поначалу там не веточки еловые были, а натуральные колючки с шипами в палец, а на могилках не веночки ставили, а целые заграждения из тех же ветвей еловых – вроде этакой «спирали Бруно» того времени.
– Про ноги и венки – это вряд ли, – усомнился Крысолов. – Зомбакам ведь по фигу боль.
– А кто знает, какие тогда зомбаки были? – возразил Старый. – Я думаю, что наша «шестерка» отличается от вируса того времени, как штамм бациллы чумы, взращенный в отряде Семьсот тридцать первой Квантунской армии, от такой же чумы, но обыкновенной. Может, тот вирус только через укус передавался, а обыкновенный покойник «от старости» лежал себе смирнехонько, может, те зомби и боль чувствовать могли. Я вот только знаю, что никакое действие человек не будет выполнять сколь-нибудь долго, если под ним нет твердого, просто-таки убойного обоснования. А елки на дорогу мертвецам как минимум тысячу лет кидают, а мне так сдается, и куда как больше. Кстати, о похоронах «на помосте»: избушку на курьих ножках все помните? Она не на «курьих», а на курных, обкуренных то есть, была. Так хоронили наши предки – в «домике для мертвых», на столбах, под крышей. В срубе без окон. От тех избушек память осталась только в сказках да в крестах с косыми крышевидными пластинами.
– А окуривали зачем? – недоуменно спросил Артем.
– Может, чтобы насекомые и грызуны в «домик мертвых» не залезли. А может, и кто другой  запаха не учуял…
Могилу они закончили копать уже ближе к обеду и по очереди вылезли по короткой приставной лестнице. Скоро и Сикоку привезли, на «буханке» больничной.
Банан тоже на ней приехал, и, хотя видок у него был еще тот – с темными кругами под глазами, с синевой возле крыльев носа, издаля точно можно и за зомбака принять, как того же Дмитрия когда-то, – держался он уже уверенно, даже пижонистость давешняя начала возвращаться: халат больничный, такой же синий, как Дмитрия, он этак небрежно запахивал, не вынимая рук из карманов. Кстати, халат этот называется «халат госпитальный» – это Старый уже Артему сказал при случае. Т-е-оплый, говорит, особенно если тот еще, что при Союзе сшили, на дежурстве, если ночью в другой корпус зимой бежать надо, незаменимая вещь.
Пижонистость эта, впрочем, с него слетела быстро, как только открыли обитую жестью крышку гроба. Он понуро всматривался в начавшее меняться лицо следопыта, и плечи его начали мелко подрагивать.
Варька тоже приехала, и Дмитрий – с дежурства отпросился, сказал. Говорить долго не стали – а чего говорить? Дать над гробом клятву свирепых морфов безжалостно уничтожить? Или заслуги покойного над вырытой ямой начать перечислять? Глупо как-то, вот и не говорили они ничего. На длинных веревках в могилу гроб опустили, да Крысолов, порывшись в кармане, нашел несколько гильз и бросил их на крышку – это традиция такая у охотников. Зарыли тоже быстро, дали залп из того, что было у кого. Из подобранных гильз опять-таки на могиле крест выложили. Вот и закончен твой путь, следопыт Сикока. Цой Ким Пакович, повар ресторана корейской кухни. По нынешним временам – так и очень хорошо закончен. «В месте злачнем, в месте покойнем», – так как-то батя читал по старому молитвослову. Артем еще тогда удивлялся, что, мол, как это: в нехорошем, «злачнем» месте человеку надо находиться, но батя объяснил, что это просто из старого языка выражение, в «богатом злаками» месте просто означает. Вот как у них деревня – тоже, можно сказать, злачное место.
– …А Сикока – он и вправду поваром был? – спросил Артем Старого. Они поминали умершего товарища в одной из многочисленных закусочных поселка, ориентированных на лекарственных караванщиков. Поначалу хотели примоститься в той самой кафешке в подвале больницы, где они вчера утром с Крысоловом завтракали, в то время как их тачку заныкали (нашлась, нашлась машинка-то – хоть и не в больничных гаражах, а рядом где-то, – а вот нарисовалась. Подошли охранники больничные да и спросили так невинно, не ваша ли «нива» красненькая у ворот стоит. Ага, пятидверная… Да нет, не знаем, мы подошли – а она уже стоит, ну мы слышали, что у вас такая была, дай, думаем, скажем…), но как-то сыты уже по горло были все этой больницей. А Банан с Куском аж рвались из нее. Удивительно даже, как это такие, как Старый и Дмитрий этот, в таких учреждениях всю свою жизнь проводили, и не надоедало оно им. Вот и Варька туда же…
Старый поморщился:
– Ай, ладно, из Сикоки повар был – как из Куска балерина. Как он сам говорил, он обыкновенным работягой где-то в конторе пахал, разве что без охоты жить не мог. А это уж потом его земляк какой-то на работу в ресторан к себе взял – Сикока на корейском базарил лучше даже самого хозяина, вот он и впаривал посетителям, дескать, шеф-повар у меня из самого Сеула, самые ответственные блюда готовит, к людям в зал его выводил. Сикока им в белом халате покланяется, на корейском их, улыбаясь, в пешее эротическое путешествие пошлет, а те довольные, как слоны, чаевые ему башляют. Посетителям-то и невдомек было, что всю эту ихнюю корейскую экзотику русский Толик да татарин Джамаль строгали, за что им Сикока честно две трети чаевых и отваливал. Мы его один раз только и уговорили собаку приготовить. Он и приготовил, только, сдается мне, собачку уже зомбанутую где-то взял… С тех пор и зареклись его готовить просить. А следопыт – да, хороший был.
Старый, Кусок и Крысолов, замолчав, выпили. Так получилось, что опять их осталось только шестеро – Дмитрий ушел на дежурство, хоть и бросил тоскливый взгляд на стол, Ивану тоже надо было куда-то ехать. Даже старшина, поняв, по-видимому, что на его посулы и завлекательные рассказы не больно-то купились, после похорон быстро распрощался с ними и укатил к своим. А может, дисциплину, ярым поборником которой он был, не захотел нарушать. На прощание, правда, опять попробовал их к себе заманить, несколько туманно выразившись: «…Ну, если что – давайте к нам, всегда примем…»
Артем, Варька и Банан не пили в общем-то. Варька и Артем – по причине не сильно большой любви к этому делу, а Банан – стерегся: Старый ему поберечься велел. Как он объяснил, не столько оттого, что ему алкоголь по мозгам стукнет, а чисто чтобы, захмелев, Банан не дернулся резко и чего-нито в боку себе не повредил. Трубку-то из бока, по которой у него воздух оттуда откачивался, ему только сегодня утром удалили, вон Банан до сих пор морщится, как повернется неловко.
Про старшину Артем осторожно Крысолова и Старого расспросил: а чего, дескать, может, и вправду к ним? Типа разведгруппы? Тем более раз уж оседать решили? Но Крысолов лишь невесело покачал головой:
– Если хотя бы знать, что Захарыч тот здесь еще лет десять железной рукой править будет, тогда куда ни шло еще. Мне кажется, что ему своего удела по горло хватит, только чтобы порядок в нем навести. С ним, я думаю, можно было бы и жить здесь относительно мирно. А вот старлей тот, да еще со старшиной нашим, – те, видать, на большее замахнулись, куда как на большее. Жаден по натуре человек: достался ему кусок, что двумя руками держать надо, все равно второй норовит хоть пяткой ухватить.
– Опять же – обычное «собирание земель». Даже в те времена, когда и границы были прочерчены не то что по карте – по земле! – и ООН была, и прочие раздолбайские организации разные, достаточно было мало-мальской заварушке где-нибудь произойти, и все: границы начинали кроить, как Рабинович – брюки. А уж теперь-то… И, понятное дело, тот, кто круче всех окажется, через энное количество лет героицкую сагу накатает: как он раздробленную державу из руин подымал и со всеми прочими, кои даже не человеки были, а нелюди пополам с морфами, неустанную борьбу вел до тех самых пор, пока не поднялась великая держава… да хоть бы и Белореченская – чем это хуже, чем та же Московская? Сейчас как раз такой этап и начинается. Устаканилось мало-помалу, быток наладился, производство хоть какое, вот и начали смотреть: а где чего и не мое, да лежит хорошо.
– Главное – это везде сейчас, – согласно кивнул Крысолов. – Вон в Штатах бывших – целых восемь президентов, и все законно избранные.
– Уже восемь? – изумилась Варька.
– Ну да, размножаются, как кролики. Вроде четыре белых, один черный, три латиноса – на самом юге – и один китаец. Утверждает, что он незаконнорожденный сын Джорджа Буша, которому тот всю власть еще во время своего правления передал. Многие верят. Да и у нас посчитать, сколько Лжедмитриев в «долгий танец» отправили… – Старый махнул рукой.
– И даже не это… – Крысолов вяло прожевал кусок шашлыка, что им приготовили, знатнецкий, надо сказать, шашлык, из свинки, что бы там хозяин больничной забегаловки им ни говорил. – Можно было бы и с ними державу строить, да вот только силенок у них, вижу, маловато совсем будет. А значит, либо сомнут их, что для нас не есть хорошо, либо… либо они действительно сколотят себе государство, оторвав там-сям кусок, а это значит, что пойдут они на такие подлости и хитрости, чтобы этого достичь, столько крови прольют… Как он там сказал, старшина этот: «Не хватает сил одеяло на себя перетянуть»? Как бы не замерзнуть в этих краях кому-нибудь без одеяла-то. Не стоит с ними, пожалуй. В любом случае ближайшие годы здесь – это непрерывная драчка с соседями, лямка и перспектива зомбануться в бою за какой-нибудь стратегически важный хутор. И, уж поверь, знаний тебе дадут здесь, исключительно одного направления: военного. Им сейчас нужны солдаты. Если и строить державу, так уж с тем, кто посильнее, хоть с тем же Кронштадтом.
Место им хозяин отвел в отдельной комнатенке, и двери были плотно прикрыты, но разговаривали они все равно вполголоса – мало ли. Неуютно Артем все же себя чувствовал в поселке. Вот уж точно: злачное место. Без перевода со старославянского.
– Ну вы циники прямо какие-то. – Варька с некоторым возмущением двинула по столу тарелку.
– Варенька, – вкрадчиво спросил Старый, – а вы задумывались когда-нибудь над смыслом слова «цинизм»? Откуда это пошло? Вот нас, медиков, в цинизме только ленивый не обвиняет.
– Так это… – Варька озадаченно глянула на Старого, с любопытством взиравшего на нее прищуренным глазом сквозь прозрачную бутылку. – Ну цинизм – это плохо.
– А что «плохо»? Почему?
– Ну… ну не знаю… Кстати, циник – это от цианистого калия, что ли?
– Ага, – глубокомысленно пробормотал Банан. – Сейчас Старый ей опять про холм загрузит.
– И загружу, – легко согласился Старый. – Был такой, в древних Афинах. Там каких только, в этих Афинах, философских школ не было: и стоики, и перипатетики. А вот те, кто на Кинийском, или, иначе, Цинийском холме обитали и вокруг него, – циники. Учили, что надо в этом мире обходиться без ложных условностей. И никакой связи с цианистым калием. Среди прочих – к циникам и Диоген относился. Да-да, тот самый, что в бочке жил, днем с фонарем по городу шатался – «человека» искал, с царем Александром Македонским беседовал – солнце просил не заслонять, ну и прочее разное. Среди этого самого «прочего разного» – Диоген прилюдно, не стесняясь, занимался мастурбацией, а когда его стыдили, спокойно отвечал: «Ах, если бы так же легко можно было бы утолить голод». Вот и пошло: циник – значит, не соблюдающий общепринятые установленные нормы. А ведь если вдуматься, Диоген ничего, кроме правды, не сказал. Надо думать, философ наш был всего-навсего эксгибиционистом – из тех, что в парках в плащах распахнутых на дорожки перед посетительницами выпрыгивают, «прелести» свои демонстрируя. Вот только никто их циниками не именует, и даже просто философами, хотя делают они ровно то же самое, что и Диоген. Вот и стало название нормальной в общем-то философской школы нарицательным для обозначения таких людей. Каких? А таких, как Генрих номер четыре, что перешел из протестантства в католичество, заявив: «Париж стоит мессы», – цинично заявив, по мнению его бывших соратников. Циником окрестили американского президента, назвавшего генерала Стресснера: «Он сукин сын, но он – наш сукин сын!» Ну и нас – когда циниками называют? – И сам же ответил: – Когда мы, как и Диоген, и президент, и Генрих Наваррский, говорим правду . Только говорим мы ее, не пряча в разноцветные обертки «скромности», «порядочности» и еще чего-то там, что люди понавыдумали, лишь бы не слышать этой вот грубой, неприкрытой правды . Правды, узнав которую нельзя будет жить, оправдывая самого себя: «А я же не понял, что он – такой! А я же и не предполагал, что так все кончится!» Спрашивает нас кто-нибудь: «…А когда он выздоровеет?» А мы прямо в лоб: «Да никогда! Будет ходить под себя, мычать, еду только с ложки кушать. А заведений по уходу за такими больными – нет и не предвидится. Так что ухаживать за ним придется вам. А если не ухаживать? Тогда быстро покроется пролежнями и помрет». Цинизм, ясное дело… Наверняка тем же соратникам короля хотелось бы, чтобы он какой-нибудь был более благовидный…
– Эх, слово-то какое – благо-видный ! – со смаком произнес Банан.
– Ага… благовидный повод для измены своей вере нашел. Ну сказал бы что-нибудь типа: «…Скрепя сердце, с болью в душе, ради блага родимой Отчизны!» – и все! Живи себе дальше. Пользуйся приобретенными выгодами – ну и мы… с тобой рядом. Так нет же, сука: так ясно высказался, что нет сомнений, для чего ты эту историю с перекрещиванием затеял, – чисто ради бабла! А нам как после этого жить – с тобой же, падлой, здороваться надо, улыбаться тебе надо, а значит, полностью соглашаться с тем, что ты сказал. А следовательно, и самим такими же, как ты, становиться… Можно, конечно, руки тебе не подавать, но это уже чревато хотя бы тем, что от благ точно придется отказаться. А можно и башки лишиться. Вот потому и не любят циников, что рядом с ними не поиграешь в эту веселую игру: «Ах, какой же я простодушный и доверчивый!» Хотя, по мне, мир этот был бы куда более честным, будь в нем побольше циников. Может, и Хрени Этой всей в нем не было бы…
– А вот я читала писателя одного, фантаста, так он сказал что-то вроде: «Истина – маскировочная одежда для цинизма».
– Ну тут можно аж от Понтия Пилата разговор вести: «Что есть истина?» – и так далее. Мне вот про истину, ну правду, короче, больше всего выражение Шишкова нравится, в его «Таежном волке»: «…Людская правда – круг на оси вертится, как колесо. Идет колесо – хватай! А через сто лет другую правду схватишь; а та правда, старая, уж кривдой будет. А колесо крутится, вертится тихо-тихо, и через тыщу лет старая кривда опять в правду обернется. И поймают людишки старую правду-кривду, и снова правдой назовут ее, и за новую кривду-правду большую кровь прольют…» А ведь так и есть: даже на нашей памяти понятие «правды-кривды» менялось. А уж теперь и подавно: многие вещи, что до Этого смотрелись дико и были бы восприняты как однозначно циничные, теперь воспринимаются как нормальные: те же зомбаки сторожевые. Так что прав был герой Шишкова, Леонтий Бакланов, в одном только ошибался: колесо иногда резко ускоряет свое вращение, да еще так, что, если стоишь неловко, так ободом долбанет, что мало не покажется. А может и насмерть зашибить…
Артем с некоторых пор перестал понимать, о чем же Варька со Старым разговор ведут, тем более после рюмки водки – хоть и немного, а пришлось выпить все же. Одно понял: оставаться здесь – не с руки. Вообще-то это и так ему ясно стало, безо всяких этих разговоров умных – достаточно было посмотреть на деловито шустрящих ребят и девчонок, заглядывающих в лавки и кафешки, проверяющих документы, стволом автомата показывающих, что надо бы показать, чего там в тюках, загруженных в автомобиль. Жизнь в поселке потихоньку начинала поворачиваться в какое-то другое русло, все равно как та Симониха после взрыва противотанковой мины. Как весенний снег под лучами беспощадного мартовского солнца, начинала съеживаться веселая беззаботная вольная жизнь обитателей поселка. Может, кто-то и не воспринимал пока это все всерьез – ну попроверяют сейчас, ну закон новый о всеобщей воинской повинности издадут… а что, это правда всерьез? Да не, не может быть… Сейчас вот пройдет – и все, наверное… Батя тоже говорил, что когда партию от власти отстраняли (а какую партию и каким боком она в стране рулила – ни тогда он не понял, ни потом), тоже все думали – ну ничего же не изменится. Магазины же вон работают. И парикмахерские…
Старый и Варька еще о чем-то говорили, Банан встревал в их разговор – и Артему вдруг захотелось понимать  их: кто такой Антимосфен и Цицерон, и чего Бушков не лучше Резуна. Вот ведь Старый и стрелять умеет, и лечить, и ни хрена ему в этом книжки прочитанные не мешают. Хорошо, конечно, крутым охотником быть, не промахиваться никогда, а все же и не только это человеку надо, смутно понимал Артем. Варька, ясное дело, на Крысолова глаз положила, а все равно со Старым больше разговаривает, и интересно ей с ним, видно. Он тем не менее прикинул свои шансы на образование и трезво, насколько уж это к нему сейчас относилось, рассудил, что такого  уровня, каковой был у большинства членов команды, – достичь ему будет трудно. Чуть-чуть он к ним подтянется, чтобы, как Старый говорил, «разговор понимать», – и все, край. Нет просто в этом мире сейчас возможности для хорошего образования. Стрелять, ножики кидать быстрее научат, да оно и востребованнее будет, и для жизни в мире после Хрени куда пользительнее. Если бы ему сейчас кто сказал, что он себе клятву типа дал, Артем бы только недоверчиво ухмыльнулся: не верил он в такую вещь, как клятвы. Ну фальшиво это как-то – клясться. И тем не менее решение, которое он принял, сейчас, в эту минуту, больше всего, пожалуй, подходило под это старомодное понятие «клятва»: если все будет у него нормально и будут у него дети, обязательно их Артем заставит учиться, чтобы не с автоматами-пулеметами по лесам бегали, а тоже могли бы вот так говорить. А стрелять он их научит… А то выдумал тоже Старый – «внуки на луну выть будут»… а вот хрен тебе.
Они посидели еще немного. День начинал клониться к вечеру, в заведение стали подтягиваться первые посетители – после торгового дня. В кабачке мало-помалу начинался шум, и хозяин нетерпеливо начал заглядывать в их комнатушку: дескать, не пора ли освобождать помещение, раз уж заказов больше не делаете?
Они встали из-за стола и вышли в большой зал, где уже половина столиков была занята. Пили все больше самогон – настоящая водка уже начинала становиться редкостью и стоила довольно дорого, вот они купили, на поминки, а так мало кто из торгашей себе такую роскошь позволял. Самогон – вот это быстро все научились делать, было бы только из чего. Как у них – зерно было, в городах – там сахара запасы остались, а он не портится. Да и зомбям ни к чему, даже мышиным. А аппарат соорудить – дело нехитрое. Кузнец вон их нашлепал целую кучу, даже из тех подручных материалов, что у них в Васильевке были. Ну а в любой слесарной мастерской, да при наличии, считай, любых деталей и материалов, чего хочешь сделать можно: хоть с титановыми трубками, хоть с серебряными фильтрами. А кстати, чего это все про самогон и в зале говорят? В зале действительно за столиками сидели мрачные, нахохлившиеся торгаши, и слова «самогон», «водовка», «горилка», «арачка» были чуть ли не самыми употребляемыми среди нехотя ведшихся разговоров. Из-за крайнего стола поднялся пьяноватый парень, повернулся к ним, и Артем узнал в нем старого знакомого – Серегу-торгаша. Так-то он вообще улыбчивый торгаш. Как начнет говорить да улыбаться, да еще какими-нибудь прибаутками-анекдотами сыпать. Не успеешь опомниться, как чего-нибудь уже и купишь у него – только и крякнет батя, бывало, глядя, как мешок с зерном, за тот же справочник телефонный сторгованный, на машину к нему грузят. И как это у него так ловко получалось? Хотя Серега и до Этого где-то торговал. Машинами вроде, старыми. Сейчас же лицо Сереги было на удивление злым и мрачным.
– Здравствуйте. – Артем решился обратиться к торговцу. Тот всмотрелся в лицо Артема – в зале темновато было, хозяин еще генератор не врубил, но наконец узнал вроде. Улыбка появилась на его лице – по-видимому, по въевшейся привычке, но быстро искривилась, и он вновь насупился.
– А, Артемка, привет. Ну что ты, крутым коммандером стал? Слыхал, с деревней вашей нелады вышли? А ты тут чудо-юдо завалил, переворот устроил? – Серега, как видно, был неплохо осведомлен обо всех произошедших с ним событиях, что называется, «владел обстановкой». А это у них, у торгашей, как закон: все новое – сразу выложить. Где, что, почем, кто – сразу рассказывай. А уж в таком месте, как поселок, все новости мгновенно расходиться должны, как круги по воде.
…А и зря вы, ребята, сюда военных привели. – Серега икнул и поскреб небритый, даром что у торгаша, подбородок. – Их полковник чисто Пиночет какой – слыхали, что выдумал? – И сам ответил на свой же вопрос: – Это ж надо – монополию ввел на торговлю спиртным. Типа, хрен теперь погонишь водочку-то. Сегодня на базаре объявление было: давай лицензию покупай, и все чтобы под контролем было. Количество точек сокращается, время продажи ограничено. Со следующей недели, сказали, введут. Блин, чуть ли не последний анклав оставался, где такая лафа была, – нет, и сюда добрались, вояки долбаные, – с тоской в голосе сказал он.
– Еще удивительно, что так долго продержалось здесь, – негромко заметил Крысолов. – Во всех нормальных анклавах, это, считай, одним из первых было, что власть делать начинала.
– Да знаю я, – слабо махнул рукой Серега. – А так классно было: помотаешься по разным краям, особенно муслимским, потом тут как в раю расслабляешься… Блин, суще, как с казино тогда – нормально же все было: нет, все поломать надо, чтобы потом так же играть, только втихаря, и платить за это втридорога. Теперь все… А… – Он опять махнул рукой, пошатнулся и едва не упал на Артема – тот еле успел подхватить падающее тело. Серега грузно повис на нем и вдруг, дыша густым самогонным запахом, но совершенно трезвым голосом шепнул ему на ухо: – Уезжайте сегодня же, – отстранился от Артема, невнятно что-то буркнув, и нетвердой походкой двинулся к стойке.
– А Захарыч крепенько тут гайки взялся заворачивать, – тихо произнес Старый.
– Старшина был прав: весь здешний совет ему до причинного места, – так же негромко ответил Крысолов. Они, стараясь не привлекать особого внимания, пробирались к выходу. – Кстати, он должен быть доволен: скоро дисциплина тут на уровне будет.
– И не факт, – Старый толкнул дверь, пропуская их, внимательно следя за повернувшим в их сторону головы большинством посетителей, – он только про казино сказал – сильно с ними действительно наборолись? А ты еще про «сухой закон» американский вспомни или про тех же туристов финских, с их алкогольными турами по Ленинграду. Тоже ведь с пьянством боролись, а толку? Разве что стрелять их полкан начнет, только усидит ли тогда здесь…
Короче, ясно было одно: новые порядки далеко не всем придутся по душе, особенно людям, привыкшим к вольнице, – тем же командам или торгашам.
Едва они выбрались из кабачка, носившего странное название «Дастархан», Артем вполголоса рассказал о совете Сереги. Хорошо, машина рядом стояла, в этот раз на нее никто не позарился: охраняемая стоянка, не зря таблетку заплатили. Так они все в «ниву» и погрузились. Тесновато, конечно, стало, хоть здоровенный Кусок и плотный Крысолов сели впереди, сзади вчетвером все равно еле втиснулись – Артем привык уже, что они в ограниченном составе везде ездят. Так что, будь с ними Сикока сейчас – и не поместились бы они, а так хватает места. Может, это и есть тот «цинизм», о котором Старый с Варькой говорили? Хотя будь с ними Сикока, ясное дело, одному кому-то пришлось бы пешком идти – хоть бы и Артему тому же. Если бы оттого Сикока ожил, Артем бы первый весь тот путь, что они вчера на ЛуАЗе проехали, пешком в одиночку прошел, даже через тот бурелом с выдроморфом. Только ведь мертвый Сикока-то, не оживет уже.
– Значит, торговцы здешние, оченно недовольные здесь, – задумчиво сказал Крысолов. – И какие у кого мнения?
– Я так думаю, командир, пока еще не стемнело совсем, надо попробовать уехать, – подумав немного, сказал Банан. Кусок, большую часть вечера молчавший, солидарно кивнул. Артем и сам понял после предупреждения Сереги, что дальше в поселке оставаться стремновато, тем более пока полковничий запрет в силу не вошел и торгаши могут накачиваться спиртным безлимитно. Подопьют они вот сейчас, и хрен его знает, что им в бо́шки взбредет, особенно если их так с пару сотен к ним ночью заявится. Докажешь им потом чего или объяснишь, ага. И что тогда – опять к воякам за помощью бежать? Это еще если успеешь, да и потом, после такого к ним точно надо будет на службу записываться… и где гарантия, что хитрый змей старшина это и не имел в виду, когда прощался? А торгаши – народ серьезный, по нынешним временам ты покатайся по дорогам, да так еще, чтобы с прибылью живым вернуться. Стрелять обучены, оружие у каждого ухожено, можно не сомневаться, и патронов куча. У них теперь, правда, тоже кой-чего появилось, несмотря на то что машинку-то им вернули, а вот оружие – забыли. Ну и фиг с ним, вчера они, как из больницы вышли, сразу в оружейный вчетвером и пошли. Крысолов признался, что до того словно голый ходил. Ну или в трусах одних только. Патронов они тогда прикупили, и два «макара», и даже пулемет Куску. Не «печенега», правда, но и ПК сойдет. Вот трофейного «ремингтона» жалко, и «вала» банановского тоже, с концами ушли. А оружие редкое все же – не было здесь такого. Крысолов, правда, сказал, что если до Москвы доберутся, то в «Пламени» черта можно будет купить – туда все везут. Так чего ж не везти – там теперь типа мегаполис: тысяч пятьдесят уже, а может, и все сто, все туда тянутся, как в Москву когда-то. Пока видно было, даже пристреляли кой-чего, хреново, конечно, но хоть как. Так что теперь их голыми руками не взять, не то что вчерашним утром, когда у них имущества было как у того туриста – хрен да кеды. А и понтить лишний раз типа «мы – команда! йо!» тоже не стоит. Нечего народ злить. Собственно, им в поселке и делать-то было нечего теперь: даже сумку с остатками лекарств они с собой носили, так что прямо к выезду и покатили. Когда они проезжали мимо рынка, Старый тронул Артема за плечо и показал в сторону виселиц – количество дергающихся в «долгом танце» зомбаков на них явно прибавилось. И только ли мошенники там теперь танцуют?
Недалеко от выезда из города Крысолов съехал с дороги к одному из небольших магазинчиков, выстроившихся в тесный рядок. Вывески на всех были однотипные: «В дорогу», «Привал», «На минутку». Также на каждой в той или иной форме извещалось, что здесь меняют единичные таблетки – курс везде был одинаковый: 12 «единичек» или «двушек» – целая пластинка. На одном призыве, правда, гордо сообщалось, что также берут «четыре» и «шесть» – по одиннадцать, а еще на одном был вообще рекламный ход: «100 – за 110 «4» и «6»!!!» Десять целых пластин за 110 «битых», значит. Сначала Артем хотел было рассмеяться – 110 же ни на 6, и ни на 4 не делится, но потом быстро прикинул, нет, нормально – 66 и 44. Правда, собирать такой вариант, наверное, долго пришлось бы, но рекламный трюк работал – возле этой лавки больше всего народу и кучковалось. Крысолов, взяв сумку с таблетками, направился, однако, не в эту лавку, а в крайнюю, прихватив с собой Артема. Там народу было меньше, ну а им выгадывать лишнюю таблетку тоже ни к чему. Стоявшие неподалеку два парня в вытертых до невозможности джинсах окликнули его было, типа почем сдать хочешь, но Крысолов лишь отрицательно мотнул головой.
– И до чего же живучий народ менялы эти, – крутнул головой командир с некоторым удивлением. – Уж на что в Союзе их щемили – и то, помню, возле «Березок» они постоянно боны да чеки выменивали, хоть за это тогда и расстрелять могли.
Артем лишь равнодушно пожал плечами. В его мире расстрелять могли просто так, даже не за какие-то «чеки», а чисто по приколу. Ну а раз «чеки» те чего-то стоили, ясное дело, стрелять надо было. Прямо в тех березах, где они их и меняли.
– Иван вроде говорил, что они не только здесь свой навар имеют, но потом еще и на завод эти «битые» таблетки сдают, а там уже их опять в оборот пускают – целые пластины делают. Специально даже рецептуру таблеток разработали, чтобы покрепче были. Выдерживают цикл «распаковать-запаковать» – раз десять, а то и пятнадцать, зато, правда, и разгрызть нельзя, только молотком в порошок разбить.
Крысолов шагнул внутрь первым. За ним и Артем вошел внутрь лавчонки, успев оглянуться на машину. Остальные члены команды вылезли из нее наружу, демонстративно небрежно отвернув оружие в сторону тем не менее группки менял, до того стоявшие у входа в каждую лавчонку, как по волшебству начали словно бы растворяться в начинающем свежеть воздухе.
Лавка была небольшой – всего несколько метров в ширину и длину, но достаточно уютной. Выбор товаров, правда, невелик – в основном продукты, из самых ходовых: хлеб, копченые мясо и рыба, сало. В больших и маленьких мешках – крупа, соль, сахар. Отдельно на полках – стеклянные банки разного калибра, с домашней тушенкой. И чего им тот кавказец впаривал про пятилетнюю тушенку? Типа, теперь ее и приготовить некому, крышек не достать – не сделать, а кольца, чтобы в них банки стерилизовать, только на космическом заводе выточить можно. В общем, нормальная такая лавочка, чтобы путнику, решившему отъехать вдруг из поселка, было где затариться провиантом хоть бы и ночью. С оружием, правда, туго – вернее, вообще никак: ничего Артем на полках не высмотрел. Патроны вот были – и автоматные, обоих самых ходовых калибров, и пистолетные. Ну вообще-то и правильно: если уж у тебя и оружия нет, а ты куда-то в путь решил пуститься на ночь глядя, а пушку себе на окраине поселка присмотреть, так лучше тебе из нее тут же неподалеку башку дурную и прострелить, дабы потом в виде зомбака нормальным людям проблем не создавать. Раз уж ты им все равно станешь – с такой подготовкой к поездке…
Судя по тому, как засуетились перед ними хозяева, дохода у них, совсем не старых еще, лет по тридцати каждому, мужчины и женщины, видать, было не сильно много. Женщина с короткой, почти мальчишечьей стрижкой торопливо принялась выставлять перед ними банки и пакеты. Хозяин, с опрятной рыжеватой бородкой, помогая ей, передавал с полок товар. Цену запросили – ну нормальную, скажем так. Не даром, конечно, но и до Серегиных им было далеко. Они и взяли-то немного – так, на неделю где-то, особо и складывать некуда было: «нива» – не «урал», кузов не предусмотрен. Крысолов и торговаться не стал – время дорого было. Ну как и вправду не вояки, так торгаши о них вспомнят! Артем был только рад этому. Кусок и Банан из больницы рвались, а вот Артему и в городе уже опостылело: отвык он уже от такого количества людей, и хотелось тишины. И это – как там батя все же, и деревня.
Пока продукты в машину грузили, парой слов с хозяевами перекинулись. Те, обрадованные удачной продажей, охотно разговаривали. Так, Крысолов выяснил, что хозяин, которого звали интересно – Роберт, – до приезда сюда был в какой-то «системе» (Крысолов усмехнулся, понял, видать, а Артему опять невдомек), а потом из-под Питера сюда перебрался, правда, до того изрядно покочевав по стране. Тут вот и подругу себе нашел, вместе торгуют. Доход небольшой, но на жизнь хватает, только теперь, наверное, придется отсюда дергать – всего день прошел, как вояки в город вошли, а неуютно становится в поселке. Тем более что вояки вроде не только водку под строгий контроль берут, но и траву. Вам, кстати, не надо? Есть очень хорошая. У тех, кто на дворе, не берите.
Артем понимающе кивнул и отказался:
– Не, у нас в Васильевке свой клевер отличный.
Едва они погрузились, как тут же менялы вновь нарисовались, ну точно как мальки на мелководье: появился окушок – и нет их, все в водорослях, а уплыла опасность – опять шустрят, суетятся, малюпасенькие крошки со дна подбирают. Крысолов опять озвучил свою мысль о бессмертии менял, на что Банан лениво отозвался:
– Ага, мне тоже напомнило: на базаре витебском стоят, лбы такие, пачкой купюр трещат, «…доллары-марочки-Рос-с-с-сия». Ну не одни они такие. И другие способы заработка есть – не менее древние. А вот кой-какие способы добычи денег ушли в прошлое. Например, такой почтенный промысел, как сдача стеклотары. А ведь тоже древнейший вид деятельности – уже в древнем Риме бутылки собирали и сдавали абсолютно так же, как и наши бомжи.
А вот Артему опять вспомнились зловеще-пророческие слова Дмитрия: «…Там, где пытаются наладить такую  же жизнь, какая была до Хрени, – пропадают. И рано или поздно пропадут все».
«Нива» тронулась. А изрядно просела машина, так нагрузили же сколько!
На выезде возле блок-поста пришлось остановиться еще раз: караул сделал отметку об их выбытии из города. Пост представлял собой именно что «блок» – кто-то ушлый додумался поставить у выезда цельнолитую комнату для блочных домов. А что? Готовая квартира – с дверью, с окном. Мешками с песком вон только обложили – и порядок. Артем отметил, что если раньше караул несли только местные, то теперь к ним прибавились и вояки, что, надо сказать, на несении службы сказалось самым благотворным образом. Артем помнил, что когда они в поселок въезжали, то проверяли их весьма формально, так, для галочки. А теперь – вон как бдят. Пока их проверяли и записывали, он оглянулся на поселок: к лавчонкам, возле которых ошивались менялы, с двух сторон подкатили два джипа, из которых высыпали вооруженные вояки – Артем вроде разглядел старшину, – и будто мелким бреднем прошлись возле магазинов – ни один малек не ускользнул… Да, похоже, ошиблись они со Старым, когда решали, что жизнь в поселке останется прежней.
Их, впрочем, никто не стал задерживать – поселок, видно, удовлетворился той жертвой, что команда навсегда оставила в его легкой песчаной земле, и отпустил ее. Ну или сделал вид, что отпустил…
Дорога, по которой они уезжали от поселка, была той самой, на которой они вчера взорвали грузовик с бандюками, и Артем прикинул, что вскоре они должны будут к нему подъехать. Ага, точно, чувство расстояния не подвело, да и горелым все еще тянуло оттуда в открытые окна их машины. Обгоревший остов армейского грузовика так и стоял на том месте, где Крысолов всадил в «урал» заряд из гранатомета. В наплывающих сумерках кто-то метнулся от обломков.
– Морф, сука, совсем свежий, вон «стробоскопит» как его, – зло прошипел Кусок. – Жаль, чуток раньше бы подъехать, пока он только шустером был, можно было бы и завалить, а теперь хрен ты его в этом лесу догонишь.
Что такое «стробоскопит», Артем не знал, но вспомнил, как еще до Хрени смотрел передачу. Про этих, как их, брейкеров. Говорят, модный танец когда-то был, и хоть Артем никогда так не танцевал, но очень хорошо запомнил, как передвигался по танцплощадке парень в узких черных очках – дергано, будто робот. Вот точно такие же, только ускоренные раз в сто, были и движения твари, обгрызавшей обугленные кости, – какие-то дрожаще-слитные. Каждое вроде как отдельный кадр, а попробуешь его вычленить – ни хрена не получается, одно в другое перетекает.
– Вот, запомни – свежий морф всегда так двигается в первые часы, как морфирует. Это потом уже, как морф новое тело «обомнет», так и плавность в его движениях появится.
Артем кивнул, запоминая, а про себя подумал, что морф – не дикарь, человеческий. Вряд ли это был кто-то из перекинувшихся бандюков, что в машине ехали, скорее набродь какая-то. С легким холодком в сердце он сообразил, что, может, это кто и из его односельчан – кому не повезло.
– Вот и будет новая напасть у поселка и деревень окрестных, – негромко произнес Старый. – Так-то все устоялось в здешних краях, а теперь будто камень в пруд с ряской бултыхнули.
Они доехали до съезда на лесную дорогу, ведущую к месту, где были спрятаны две оставшиеся сумки. Начинало темнеть, и именно этим, по-видимому, можно было объяснить то, что они свернули не на ту дорогу. Так этих дорог там было нарезано куча. А и запросто можно промахнуться: будь ты самый-распросамый лесовик, а все равно заблудиться можешь на тысячу раз знакомом месте. Главное, ехали вроде туда, даже они со Старым «узнавали» приметы. Точно, лешак водил. Потом, когда все же доперли, что не там они совсем, стемнело уже. Возвращаться и рыскать в потемках в поисках нужной дороги – можно найти, конечно, а можно вообще неизвестно куда выехать: лес – он такой. Так что, посоветовавшись, решили переночевать в лесу, а уже утром вернуться и отыскать все же захоронку. Тут, кстати, и поляна подвернулась подходящая. Раньше все, кто в лесу остановился, где-нибудь укрытие искали – под деревом или еще где, а сейчас чем больше вокруг тебя открытого пространства, тем меньше шансов, что какой-нибудь дикарь незамеченным подкрадется. Они хоть ночью не ходят особо, а все ж таки… От дождя, правда, на поляне защиты нет, если что, но тут уж так: либо мокрым, либо мертвым.
Дождя, к счастью, не предвиделось – с той ночи, как у Старого приступ сердечный приключился, стояла сухая теплая погода, летняя, одним словом. Есть никто после поминок особо не хотел, так, пожевали немного сухпай, даже костра не разводили, ну лагерь к ночи подготовили, само собой, а потом лапника нарубили да и легли. Кусок вызвался сначала стоять, мол, в больнице на месяц вперед выспался, потом Крысолов. Артему в этот раз «собака» досталась. Банана и Старого решили поберечь, а насчет Варьки тут и разговоров не было: уж какой из нее караульщик, хоть та и попробовала слегка ерепениться, типа, я на дежурствах тоже ночью не спала. Так это ж не то совсем: в больнице-то вряд ли дикари бегают.
А все же усталость, накопившаяся за последние дни, давала о себе знать. Вчерашней ночью тоже ведь легли далеко за полночь: пока с похоронами решили и поминками, пока с оружием купленным разобрались. А на свежем воздухе да на свежем лапнике так оно и вообще: Артем уснул сразу, будто выключили его… Однако когда сработал виброзвонок на часах, проснулся в одну секунду. Ночь уже начинала светлеть, а вдобавок и луна была почти полной, так что видно все было просто замечательно, хоть иголки собирай. Хрустнув нижней челюстью, Артем перехватил удобнее теплый, нагретый за время сна автомат и направился на пригорок, где маячила сгорбленная фигура Крысолова. Командир расположился на небольшой возвышенности, в нескольких метрах от спящего лагеря, так чтобы было удобно наблюдать за еще засветло очищенной по максимуму от веток и растительности полосой вокруг лагеря наподобие той, что возле гарнизона вояк была. По наружному периметру полосы шел выкопанный ровик, где-то полметра в глубину, с отвесной внутренней стороной и плотно утрамбованными стенками – для мелких дикарей сойдет, чтобы свалились и не выбрались. Батя, помнится, говорил – римский лагерь. Те, мол, древние вояки тоже каждый раз ров в конце рабочего дня копали. И еще эти, туркмены, что ли, или киргизы, те тоже как закон: ложишься спать – веревкой из верблюжьего волоса стоянку окружи. Там, правда, не дикари были – пауки какие-то злючие, каракурты вроде. Интересно, сколько от тех каракуртов народу пострадало, прежде чем до такого додумались? А прав Старый: на любую напасть у человечества найдется придумка – не новая, так старая… Если, конечно, что более крупное или дикарь продвинутый – те ровик перемахнут, ясное дело, но так на то у тебя и глаза даны: не зевай, посматривай, а то вместо сменщика к тебе зомбак подойдет. Кстати, обозваться действительно надо, а то слыхал Артем, кто особо нервный, бывало, и палил по товарищам – ночью в лесу всякое может примерещиться, тем более после Этого…
– Я, – негромко сказал он. Вроде и слово короткое, а все ясно: раз сумел ты его произнести, а не издать сип судорожно сжатыми в посмертии голосовыми складками, значит, это действительно «ты» – живой теплый человек, а не нежить ходячая. Теперь ответного отзыва ждать надо – всякие случаи в лесу бывали…
– Я, – отозвался с пригорка Крысолов, и Артем стал взбираться на холмик, сбоку, чтобы не заслонять командиру обзор ни на минуту.
Он подошел к Крысолову, следящему за полосой, Крысолов, не оборачиваясь, к нему тихо сказал:
– Нормально, движения нет. У Куска тоже все тихо было. Ну удачи… – Он повернулся и принялся спускаться по склону.
Артем же начал приноравливать зрение к наблюдению. Инстинктивно – туда, где светлее всего, смотреть хочется: там видно лучше. – Только он это уже знал: насмотришься на сверкающую под луной траву, потом на темное место можно даже и не смотреть, все равно ничего не увидишь. Вот он и старался больше по темным местам взглядом шарить, а на светлые участки все больше так смотреть, краем взгляда. Тут бы очки, как у Банана, наверное, подошли бы, впрочем, светлело прямо на глазах. Летом всегда так: если лежмя не лежать, кучу работы переделать можно, к полудню ощущение, что в сутках гораздо больше двадцати четырех часов, и каждый час есть что делать. Ну им не косить, не пахать, можно еще и поспать, – хоть и беспокоился Артем за деревню и отца, а понимал, что и отдохнуть надо команде. Тем более сладко спится в эти часы, и часовым спать хочется, не зря «собачьей» эту вахту испокон зовут. Вот и Артему тоже спать хочется, прямо глаза слипаются, даже ребенок этот, что плачет, и то не мешает…
…Сонная одурь, наплывавшая волнами, слетела с Артема в одно мгновение. РЕБЕНОК?! ЗДЕСЬ?!! Наверное, тот самый адреналин, про который Старый говорил, пошел разгонять сердце, которое трепыхнулось вроде под самое горло, а потом мощно и сильно стало ударять в грудную клетку. Артем вскочил на ноги и увидел медленно двигающуюся фигуру – кто-то шел из лагеря ко все еще густым теням под елками, – именно оттуда доносился детский плач. Хотя какой там «кто-то» – по длинным волосам он узнал Варьку, которая уходила все дальше от места ночлега. Артем быстро глянул на лагерь – там все было спокойно, вон, сопят, никто и не пошевелился. Варька тем временем, слегка споткнувшись, перешагнула через ровик и уверенно направилась дальше. Ждать дальше было опасно, и Артем решился окликнуть ее:
– Варя!
Девчонка и ухом не повела. Зато мужики в лагере все вскочили, будто он выстрелил. Вот на плач – не реагировали никак, дрыхли себе, и все, а от Артемова голоса сразу проснулись.
– Грудничок с голоду ревет, – начал было Старый, глянул на показывающего рукой Артема, на Варьку – и осекся, поняв . Соображали в команде быстро – сразу двое, Крысолов и Старый, метнулись вслед за девчонкой, обходя ее с двух сторон, Кусок и Банан залегли с оружием на изготовку, целясь в разные стороны. Крысолов тем временем, в два прыжка добежав до девчонки, схватил ее и подсечкой повалил на землю. Та, будто очнувшись, задергалась, однако командир, придавив ее голову к лесной подстилке, держал крепко, и та, тоже что-то сообразив, затихла. Старый тоже остановился, присел на корточки, внимательно всматриваясь в заросли впереди себя, вскинув руку, сжатую в кулак. «Стоять», – перевел жест Артем. Детский плач вновь и вновь звучал над поляной, но теперь Артем начал четко вычленять в нем что-то… механическое, что ли. Будто запись одну и ту же крутили. Или вот: у Кузнеца проигрыватель стоял старый, на нем пластинки можно было слушать – не диски, а черные, большие такие. Иголку специальную поставишь на бороздку в начале пластинки – и все. Пластинка крутится, а из динамика – голос. Шипело только, а так – прикольно, в чем-то даже интереснее тех дисков, что в плеер заряжать надо было. Иногда иголка попадала в царапину на бороздках, и обрывок фразы или мелодии начинали монотонно без конца повторяться, до тех пор пока иголку не переставишь. Вот и тут похоже: «а-а-а-а, а-а-а-а…» – будто пластинку заело.
Старый еще посмотрел, а затем позвал уже голосом:
– Осторожно подходите сюда. Дальше меня не заходите, но посмотреть на это надо всем.
Крысолов и Варька поднялись на ноги, Варька тоже посмотрела туда, куда показывал рукой Старый, – видно было, как она передернула плечами, пока он что-то ей объяснял вполголоса.
Артем скорехонько огляделся – вроде все было чисто, – и он пошел к товарищам, не забывая тем не менее посматривать по сторонам, а также время от времени шаря по макушкам деревьев.
Негромко шурша невысокой травой – здесь, у края поляны она росла гуще, – подошли и Кусок с Бананом.
Старый молча показал рукой вперед. Впрочем, нос Артема уже за несколько шагов от него уловил знакомый гниловато-ацетонный запах зомбака – как раз из того места, откуда доносился плач. А как же он «плачет», зараза?
Артем всмотрелся в густые тени и понятливо кинул. Ага, вот оно чё…
…Здоровенная лиса с вытертой шерстью без устали, точно робот, приподнималась и опускалась на передних лапах, налегая грудью на ствол упавшей елки, причем не просто так, а как-то выдрючиваясь. Она терлась грудью о лесину, оставляя пучки шерсти на шершавой коре. В момент опускания из ее распахнутой пасти вырывался поток сжатого воздуха, который и походил на детский плач. Глаза, будто сделанные из мутного стекла, мертво уставились на группу добычи, стоявшую поодаль. Артем удивился: чего это лиса на них не бросается, но дикарь сам дал ему ответ: устав, по-видимому, ждать, когда подманенная добыча подойдет ближе, он тяжело перевалился через ствол и пополз к ним, зловеще скалясь. Задние лапы бессильно волочились за телом. Видно, хребет где-то перебила. Из-за небольшой скорости движения опасности лиса не представляла, а потому Крысолов, подождав, когда дикарь подползет поближе, спокойно выцелил ему голову и всадил из пистолета пулю – только гнилые брызги полетели.
«Не представляет-то не представляет, а если бы у нее хребет целый был? И раньше бы она на Варьку бросилась, не ожидая, пока она вплотную подойдет?» – с неприятным холодком в груди вдруг подумал Артем.
Что-то подобное наверняка и Крысолов подумал, потому что с неприятным прищуром уставился на Артема. И тот виновато приопустил голову: часовой, блин… В это время Старый спокойно спросил Варьку:
– Варя, а чего ты к этому зомбаку прямо в пасть полезла?
– Я… не знаю я, – беспомощно пожала та плечами, – я и не помню вообще-то всего… Нет, я вроде понимала, что ребенку в лесу взяться неоткуда, и в то же время думаю параллельно: помочь надо, плачет маленький… А вот как поднялась и шла, совсем не помню: очнулась только тогда, когда меня… вы, – она благодарно взглянула на Крысолова, – схватили.
– А раньше у тебя так бывало? Ну, может, сомнамбулия в роду была?
– Да нет, точно ни у кого не было.
– А ты, командир, – Старый повернулся к Крысолову, – ты же на малейший шорох реагируешь – помнишь, тогда во Пскове, мы же все тогда дрыхли без задних ног, кстати, ты тоже, но ты один изо всех нас среагировал, когда эти бестии подкоп под нас стали рыть? А замудохались мы тогда не в пример со вчерашним днем. И никто ведь тогда не проснулся, кроме тебя. А сегодня – ни ты и никто другой не проснулись. У меня, кстати, та же история, что и у нее, – он тронул девчонку за плечо, – умом понимаю, что ребенок в лесу – это бред, и в то же время сплю себе спокойно и, главное, просыпаться не хочу. Пусть, думаю, женщина сходит, это ее работа…
– И у меня – та же фигня, – подал голос Банан.
Крысолов промолчал, но смертоубийственно на Артема больше не смотрел.
– А ты слышал о таких, Артем? – спросил его между тем Старый.
– Нет, – помотал головой Артем, – ни в деревне о таком не говорили, ни Серега никогда не рассказывал.
– Вот вам и очередное творение зомбоэволюции, – задумчиво проговорил Старый. – «Сирена», только наоборот. Если те, древние сирены моряков-мужиков подманивали, то эта, наоборот, на женщин заточена. Причем мужские особи от нее засыпают. И не спрашивай меня, в чем тут дело – в модуляции звуков или частоте сигнала, не знаю. Не знаю, как она до этого дошла. Но только ясно – эта тварь нас гипнотизировала, чисто как цыганка простофилю на вокзале. Тоже ведь: все, с кем я потом разговаривал после такого общения, клялись, что все понимали, и никаких секретных пси-излучателей под юбками те цыганки не прятали, просто разговаривали, обычным голосом. Только после того «разговора» люди со всех ног бежали все свои деньги и украшения тем цыганочкам отдать.
– Ты уверен? – с сомнением произнес Крысолов. – Как-то слишком все быстро для эволюции…
– Я уже тебе говорил, – устало ответил Старый. – Этот мир меняется, и очень быстро. У твоего любимого Кинга, помнится, было выражение «мир сдвинулся» – ну так это про нас. Ну или «колесо правды» Леонтия Бакланова кто-то толканул… а насчет быстроты эволюции, так мы про нее и до Хрени ничего толком не знали. В каких учебниках или в каких школах австралийские змеи узнали, что ядовитую тростниковую жабу ага – привозную, кстати – есть нельзя? Причем всего за несколько поколений? Первые змеи, кто с такой пакостью столкнулся, хавали тех жаб как обычных и, соответственно, дохли за милую душу. А вот последующие поколения уже не трогали, знали… Если бы это были те же млекопитающие, так можно было бы каким-никаким интеллектом объяснить – типа, высшие рефлексы, младшие поколения учатся на опыте старших и тэ дэ, а какие на хрен рефлексы у змей, кроме как куснуть добычу? И молодняк со старыми на охоту вместе не ползает, чтобы старая змея молодой сказала: «…Это бяка, ее не трогай!»
– Я читала, что в саванне деревья начинали колючки отращивать, после того как их антилопы жрать начинали. Причем даже те деревья, которые нападению не подвергались, – подала голос Варька.
– Вот, из той же оперы, – удовлетворенно кивнул Старый. – Мы немного слышали про эволюцию, типа дедушка Дарвин что-то там бухтел про нее. А так что мы про нее знаем? Я помню, еще в школе удивлялся, когда учительница наша по биологии нам про человеческие расы рассказывала: типа, негры – черные, потому что в Африке жарко. Монголы – с узкими глазами, потому что там пески, и ветер их в глаза задувает – вот сузилась глазная щель. И в то же время официально, по той же теории эволюции, всей жизни кроманьонца – человека разумного, ну нас то есть – сорок – пятьдесят тысяч лет. За это время прародитель человека расселился по всей Земле. Монголоиды те же и в Южной Азии, и в джунглях Южной Америки живут, где никаких песков и в помине нет, а глаза у них все равно узкие. На протяжении последних десяти тысяч лет. Чего они назад не расширились, у учительницы спрашиваю, раз там теперь такая защита не нужна? Садись, говорит, Дарвин умнее тебя был…
Так что, я думаю, – решительно сказал доктор, – нам опять повезло, что Артем на ее «чары» не поддался, голос подал. Кстати, во многих охотничьих байках, если тебя кто-то… ну скажем так, незнакомец, куда-то ведет, причем все дальше и дальше от жилья и друзей, надо обязательно с ним заговорить и спросить: куда идем, мол? – все, морок исчезнет. Опять, что ли, весточка из дальних времен? – вздохнул он. – Тоже ведь не с пустого места взялись эти рассказы о сиренах да лешаках.
– А как она узнала, что тут вообще женщины есть?
– Учуяла, наверное, тебя, – хмыкнул Старый.
Варька слегка покраснела даже.
– Ну что зомбаки чуять могут, это давно ясно, а звук – как у нее мог вообще получаться? – недоуменно спросил Артем. – Они ж не дышат, значит, и воздух в них попадать не может…

…Сколько, интересно, людей, пропало в первые же дни Хрени, считая, что зомби не могут слышать запаха, чисто на том предположении (на первый взгляд не лишенном смысла), что раз зомби дышать не могут, следовательно, и запаха ощущать не будут.
Люди так привыкли к виду принюхивающегося человека, ну или там собаки, кошки, коровы – живого существа, короче, пропускающего вдыхаемый воздух через ноздри, дабы ощутить запах, что начисто забыли: такой способ получения информации о веществах, могущих пахнуть , – не единственный. Он просто удобен: раз уж все едино организму надо вдыхать кислород – так пусть уж заодно струя воздуха пройдет и над обонятельными клетками, расположенными в слизистой носа, а молекулы различных веществ, имеющихся в этом самом воздухе, будут восприняты рецепторами этих клеток. Глядишь, и информация у организма появится – на запах идти или, наоборот, мчаться от него со всех ног, лап, копыт. Зомби так не делали. В смысле – струю воздуха через нос не пропускали, значит… Ничего это не значит! Или принюхивается насекомое, летящее на аромат (ну, или вонь, это у кого какие вкусы) часто довольно далеко? Вообще-то у них и легких-то нет, только дыхательные трахеи, да и в тех нет обонятельных клеток. Они у них – на усиках, антеннах, кои никаким образом в акте дыхания насекомого не участвуют, но молекулы веществ, имеющиеся в воздухе воспринимают, иногда – за десять километров от источника запаха, как тот же шелкопряд, к примеру.
Несмотря на общую похожесть обонятельных клеток и у млекопитающих, и у насекомых, у последних они построены по совершенно другому принципу. Перестраивая организм носителя применительно к новым условиям, «шестерка», конечно, не могла оставить без внимания такой важный для дальнейшего выживания источник информации, как запах. Не может дышать? Ничего страшного: помимо прочих изменений в теле, перестроим обонятельные клетки по примеру насекомых, чтобы «запаховые» молекулы воспринимались и без струи вдыхаемого воздуха, и даже без белка, который нужен человеку для передачи «обонятельного» сигнала по цепи синапсов… И зомби уверенно выходили на затаившихся людей, пахнущих потом, духами, да и просто адреналином. Страхом. А кстати, кто сказал, что и струи в легкие-то не будет?..
… – Способ искусственного дыхания Сильвестра, – пожал плечами Старый. – Он ведь как придумал помощь утонувшим оказывать, ну или по крайней мере описал: руки пострадавшего разводятся в стороны и вверх – грудная клетка расширяется, и, по закону отрицательного давления, воздух поступает в легкие. Вдох. Потом руки сводятся, объем грудной клетки уменьшается – выдох. Вот и этот «дикарь» так же поступал: видел, как он извивался да вытягивался: хоть и не так много воздуха ему туда и попадало, но для того, чтобы плач сымитировать, – вполне. Хотя нет. – Он на минуту задумался. – Это скорее способ Говарда будет. Точно – Говарда, там как раз так же на грудную клетку утонувшему давили. Только сзади.

…И точно так же поступали и многочисленные человеческие зомби – многие, перед тем как на них напали, так и не сообразили, чего это зомбак потягивается да руки в стороны разводит? Многие про этот эпизод так и не смогли потом рассказать никому. Ну а те, кто выжил… хватало в этом мире и других дел…

Наскоро позавтракав – кашу варить не стали, некогда было, – команда вновь погрузилась в машину, и они медленно поехали назад, пробуя вспомнить, когда и где они свернули не туда. Как водится, при свете нашли сразу. А потом, естественно, только удивлялись, как они могли вчера так лопухнуться.
Быстро отыскали и место, где Артем с Крысоловом закопали оставшиеся сумки с таблетками, опять же быстро добрались до полосы бурелома, возле которого им пришлось Варькин ЛуАЗ оставить. Варька чуть не прослезилась, когда его опять увидела. Странные они все же, девчонки. Вот, по Артему, так и ничего особенного. Ну машина, ну неплохая. А чего целовать капот бросаться, спрашивается?
Хорошо хоть то, что в двух машинах разместиться оказалось не в пример легче. В «ниву» сели Кусок, Банан и, на удивление Артема, Крысолов. Ну а они уже со Старым и Варькой в качестве водителя в ЛуАЗе поехали, вслед за «нивой». Вообще-то Артем ожидал, что Крысолов рядом с Варькой поедет, но, видать, командир не захотел слишком уж показывать на людях свои отношения. А чего, спрашивается, стесняться? У них обоих на лбу написано – «тили-тили тесто». Артем бросил последний взгляд на полосу бурелома: интересно, теперь поселится здесь кто-нибудь? По старым меркам, такое место – самое то для кабана. Может, и появится здесь новый хозяин – лишь бы живой, а не мертвый.
До дороги, связывающей поселок с областным центром, доехали они быстро. Вот еще один поворот, и можно будет на тракт выруливать, однако в этот самый момент «нива», идущая впереди, сбавила скорость и остановилась. Варька послушно тоже заглушила машину, вот тут и Артем услышал: а по тракту-то приличная колонна движется, не меньше пяти-шести машин, да нет, больше… Кого еще там морфы несут? Вот как подумаешь, так и хорошо, что с «сиреной» этой тогда задержались, а то бы прямо на этих выскочили: на видневшейся за деревьями дороге как раз стали мелькать машины – две… три… точно, пять грузовиков пошло. Артем помнил – здесь как раз нельзя было съехать в лес: кюветы по бокам дороги были слишком глубокие, а засаду высадить, как тогда удачно с бандитским грузовиком вышло, – так прятаться засаде было бы негде. Ну и сам Артем, завидев выпрыгивающих из машины и разбегающихся в разные стороны людей, лично заподозрил бы что-нибудь нехорошее и не постеснялся бы для острастки чесануть по таким «застенчивым» из чего-нибудь крупнокалиберного. Тем паче что есть оно у едущих по дороге. Вон стволы торчат. Может, конечно, это и торгаши в поселок едут, они тоже большими группами ездят, но только ну его на фиг, в любом случае им сейчас лишний интерес ни к чему. А не похоже, что это торгаши: не те машины. У торгашей – там все больше кунги, чтобы и товар везти, и в случае чего дом – крепость на колесах иметь. А тут – грузовики, и людей в них прилично. Это кто же еще сюда мчится?
– «Областные», наверное, – озабоченно проговорил Старый. – Видно, тоже на дармовой пирожок прикатили, только делить непросто теперь его будет.
Да, вовремя они все-таки не доехали. На месте руководства отряда, который хозяева областного центра послали, дабы выяснить, что там в поселке творится, их точно надо бы в оборот по полной взять, чтобы вытрясти всю информацию. В лучшем случае – еще на пару часов задержаться. В более стремном – назад в поселок ехать, чтобы проверить, правду ли встреченные путешественники о раскладе поселковом сказали, да и спросить за обман сразу, если что. А в худшем… мало ли куда могли деться шестеро людей с ценным грузом? Времена неспокойные, а морфы, морфы-то как шастают…
Интересно, какая все же в поселке каша заварится? Похоже, это все-таки не большая война, а так, разведка, хотя и не слабыми силами.
Ну и ладно, а им от этих разборок пора уже сваливать. А то «паны дерутся, а у холопов чубы трещат» – батя эту поговорку сильно любил. Да, как там он все-таки? Артем сильно надеялся, что обошлось для него все там, когда в деревню малый брат Большого Песца пришел. Впрочем, до деревни надо было еще добраться, там и смотреть, что к чему, а пока что Артем с любопытством смотрел на дорогу, ведущую куда-то туда, в неведомые земли, про которые он слышал от Сереги и Куска, – на ожесточенно воюющий, несмотря на почти полное отсутствие населения, Кавказ, истощенный Север, жуткий Китай и еще более жуткий Бангладеш, в могущественный Питер и уже начинающее осторожно бодаться с ним в извечном споре – где же столица этой земли – не менее сильное «Пламя». Вот раньше, пока они делом занимались, некогда про это думать было, а теперь Артем жадно глядел на серую ленту потрескавшегося асфальта, которая наверняка привела бы в одно из этих мест. Ехать пришлось долго. Это тогда, когда они в поселок пошли – напрямки рванули, через лес и болото, – тридцатник вышло, а по дорогам до их деревни добираться – все шестьдесят будет, и все кругами да крюками.
Наконец они проехали ржавый, скособоченный столб с надписью «43». Раньше неподалеку от него был еще указатель «Васильевка – 17 км». Только его сами васильевцы и сняли, как Это случилось. Те, кому надо, и сами дорогу знают, а остальным и ни к чему. Так что съезд с дороги особо и не был заметен, да и дорога с тех пор заросла здорово, почти и стерлась совсем. Если не знать, так и пропустить нужный поворот можно. А там в глухие елки упрешься – и привет. Ну Артем знал, где сворачивать. По ней и ездили-то мало кто – Серега, еще пара торгашей, зимой, так и вообще никто. Торговля вообще-то больше через Белореченку шла там народу побольше, туда и ехали в основном торгаши, туда и сами васильевцы продукты носили – на продажу или для «крестовых». Интересно, как теперь-то будет, кто заместо «крестовых» у них появится? Вояки или областные? В том, что кто-то появится, Артем не сомневался ни минуты: насчет пожрать – это любая власть тут как тут. И батя то же самое говорил: деревня всегда на своем горбу всех тащила, а взамен только насмешки получала.
Дорога, вдоволь попетляв по прилежащему к основному тракту лесу, вывела наконец на поле. Раньше-то здесь тоже сеяли что-то, Артем уж, правда, и не помнил что, но земля тут была плохая даже для выпасов и сенокосов. Ее и осушали, и еще что-то делали, но, как батя говорил, только еще больше напортачили. Трава росла все сплошь жесткая, колючая, неудобь, одно слово. Его и забросили, поле это, задолго еще до Хрени, и оно все густо-густо березняком пополам с осинами поросло. Дорога в деревню шла в обход поля и даже специально наезжена была – только там, на дороге этой, «сторожевики» нежданного гостя и ждали. Там как раз место удобное было – дорога в овраг спускалась, и поворот резкий. Дорога канавой перекопана, глубокой, никакой транспорт не проедет так запросто. Мостки есть, конечно, так надо же знать, где их искать. Так что пешком надо. За поворотом Сашка и еще один на длиной цепи стояли, и деваха-панк – на короткой, да, впрочем, может, и сейчас стоят они там. Пока назад от девки дернешься, зомбаки на длиной цепи как раз с боков оврага спустятся, дорогу перекроют. Тем более что канава там сзади. А по обеим сторонам сузившейся дороги – кусты непролазные, только в одном месте разрыв, так туда и хочется шарахнуться – прямо к шустерам, что с двух сторон от прогала стоят… Нет, если хочешь в деревню нормально попасть, надо через это поле, совсем вроде деревьями заросшее, канавами дренажными порезанное, и идти. Хитрая там дорожка, кажется, зайцу не проскочить, непролазной стеной деревца стоят, а протиснешься вот в ту щель, повернешь два раза, хоть и некуда, кажется, там даже на велосипеде проехать можно – ну не как на тракте, ветки не то что скребут – натурально тебя останавливают. Этим маршрутом и гад-белореченец тогда первую группу «крестовых» провел. Артем с удивлением осознал, что было это всего несколько дней назад. А надо же, ощущение, будто год уже прошел, как история эта началась, – столько всего произошло, столько новых людей и событий уместилось… Да, год, не иначе.
– А как же к вам торгаши приезжали? Ну или вам не пешком, а выехать надо было? – спросил Артема Старый. Они ехали на ЛуАЗе впереди, Артем дорогу показывал.
– А у нас там во́роты стояли такие, типа колодезных. А цепь через развилку дерева идет, к нему зомбака и подтаскивали. Батя придумал, говорил он, давно в каком-то американском фильме про Синдбада такое видел, только там дракона за шею подтаскивали, чтобы в пещеру какую-то волшебную попасть. Так вот, если к нам торгаши приезжали, они вон оттуда, – Артем показал на прогал между деревьями, – нам маячили, флагом красным или оранжевым. С дерева, где пост имелся, его хорошо видно было. Ну мы тогда дорогу и освобождали. После проверки, конечно. У малышни даже игра была: кто первым до «сторожевиков» добежит и к дереву подтащит… Так, ну все, дальше нам проезда нет, сюда заворачивай. – Он тронул Варьку за плечо и указал на небольшую поляну между деревьями. – Если дальше ехать, нас уже с тополя видно будет. А что там в деревне сейчас – кто знает… – мрачно закончил он.
Старый открыл было рот, хотел, видно, обнадежить Артема, да так и закрыл. Оно и правильно: все что угодно в деревне быть может – от сумасшедшего Хана до зомбячьего края. Ладно, чего уж там думать да гадать – максимум через полчаса все и ясно станет, что там и как.
Члены команды сошлись между двумя автомобилями. Долго не обсуждали – решили в деревню идти вчетвером, Банана и Варьку оставить здесь, ну чтобы пригляд за машинами был какой: не тащить же с собой весь груз, в самом деле, и не прятать сумки сызнова. Ну и слабоват был Банан для боя, чего уж там, и Варька не боец. А возьми с собой – и Крысолов тоже будет за ней следить… Вроде было у них что-то – тогда, в ту ночь, как они в поселок вернулись. Или показалось тогда Артему? Вот Кусок, тот совсем, кажется, оклемался, даже жутковатая дыра в горле как-то уменьшилась в размерах.
В прошлый раз команда подошла к деревне со стороны глухого леса. Там еще такие болота были на подступах, что и зомбаков не надо выставлять, – удивительно, как они вообще прошли. Артем вел команду через густой березняк, привычно поворачивая в нужных местах между рядами березок и осин, протискивался между тесно сплетшимися ветвями молодыми елками. Команду он предупредил, чтобы шли строго за ним. А то там зомбачьи ямы есть, если не туда сунуться. «Ну и так… по пути кой-где… – просто объяснил он ситуацию, – да и деревья старайтесь не шевелить – с тополей сразу видно». Так что все шли буквально след в след, осторожно пробираясь по краю замаскированных глубоких ловушек, где терпеливо ждали своего часа оцепенелые зомбаки – человеческие и «дикари». А так, поросенок сдох – куда его? Вот, хоть какая польза деревне будет…
Почти у выхода из зарослей Артем остановился. Пока шли, он к дороге присматривался. Вроде и все в порядке было, никаких посторонних следов, а все же что-то заставило его встать и всмотреться в тропу, на которой, он знал, никаких уже ловушек не было. И тем не менее…
– Что такое, Артем? – негромко спросил его Крысолов, шедший следом.
– Да не знаю, – несколько смущенно отозвался тот. – Вот не хочу идти – и все.
– Это правильно, – совершенно серьезно сказал Крысолов. – Кусок, посмотри своим саперным взглядом.
Великан ловко, несмотря на свои размеры, протиснулся вперед и осторожно опустился на корточки, пристально всматриваясь перед собой. Осторожно продвинулся вперед на гусиных полшага. Еще… еще.
– Ага, вот она, растяжечка, – удовлетворенно буркнул он. – Довольно профессионально поставили… Снять попробовать?
– Да нет, лучше не стоит, – решил Крысолов, – раз «профессионально» – так ну его на фиг, еще на сюрприз какой наткнешься. Артем, где еще пройти можно?
– А вот сюда, – обрадованно показал он в сторону. – Там еще проходик есть. – И совсем собрался было туда идти, уже ногу занес. И остановился. Вот ведь, чуть сам в такую же ловушку не угодил, что они на дороге смастерили: куда еще идти, раз основной проход закрыт, – а вот туда, где легче. Артем такую ситуацию еще с малолетства помнил – как грибы искать надо: в лесу ноги сами выбирают, где дорога удобнее, где коряжек меньше, а трава короче, и все так идут – по легкому пути. Ну естественно все грибы на этом пути выбраны, а что не выбрано, так вытоптано. Вот и сейчас: проще всего налево свернуть. Кусок, правильно поняв заминку Артема, опять опустился на колени, потом лег и осторожно прополз под ветками.
– Так и есть, – поднялся он с колен. – Здесь тоже стоит. И даже хитрее спрятана.
Они осторожно отступили по тропе на пару десятков метров назад, а там уж буквально просочились через густые заросли к выходу. Деревня лежала немного внизу – в котловине, укрытая от ветров. Артем внимательно принялся изучать, что там внизу: Старый передал ему бинокль – тоже прикупили в оружейке тогда, не зря… интересно, кто же это им растяжки удружил? «Крестовые», что ли, тогда?
А внизу в деревне не было ничего. В смысле – ни живой души. Правда, и мертвой тоже. Вообще-то это относилось только к людскому населению Васильевки – редкие коровы ходили-таки по деревне, забредая в огороды и сады и пакостя там совершенно безнаказанно. И это уже само по себе было крайне дурным знаком. Большая часть деревенского стада отсутствовала – ну тут понятно: как тогда побежавшие от Хана в лес прятаться их в лес угнали, так, может, и до сих пор те буренки там обретаются. Недоеные, наверно, молоко пропадет…
Из труб в домах не шел дым, что вообще-то могло и ничего не означать: лето ведь, печки раз в несколько дней топят. Маловероятно, правда, что абсолютно все сельчане решили именно сегодня не протапливать, но мало ли. Тем не менее топили печки или нет – в деревне хоть кто-то да должен бы на улице быть, несмотря даже на тот разгром, что «крестовые» учинили. Именно что лето – работы полно, а на улице только ветер пыль подымает. Артем глянул на тополя – наверху опять-таки никого. Их с батей дом отсюда было плохо видно, тем не менее кое-что можно было высмотреть и отсюда. Чем больше Артем всматривался, тем больше у него зрело четкое понимание беды, которая, видать, окончательно добила деревню. Остальные члены команды молчали, не торопя его, а он находил все новые и новые приметы того, что в деревне все очень плохо: брошенную во дворе лопату, незакрытую дверь хлева, слетевшее с веревки и не поднятое никем белье. Он наконец оторвался от бинокля и безжизненным голосом произнес:
– Никого. Или все резко куда-то ушли, или… – Он не стал продолжать, сглотнув пересохшим ртом.
– Как лучше отсюда в деревню незаметно пройти? – Крысолов не стал тратить времени на утешения и рассусоливания типа: «…Да ладно, может, они там по домам сидят».
– Сейчас по березняку влево, а там по ложбинке. Ну вы там, наверное, почти в тот раз и подходили, только на несколько домов ближе.
Крысолов молча кивнул, и Артем опять повел команду в душноватый воздух молодого подлеска.
Они скрытно подобрались к ближайшему из домов. Это был как раз дом покойного Артемова дружка – Васька, и Артем знал здесь не то что каждый уголок, а, считай, каждую травину в лицо. Еще бы: сколько они с Васьком тут поползали с малолетства, пока в войнушку и прочие прятки играли, а потом еще и пока их батя тут же, возле дома, и прочему учил – опять-таки как ползать, но уже правильно , как в складках местности прятаться. Так что Артем предложил:
– Ждите здесь. Я в момент обернусь. А мне одному даже сподручнее будет.
Но тут уж Крысолов не согласился:
– Нет, всем идти надо. Неизвестно, что там. Подстраховать надо, если что. А то пропадешь ты там, нам что, следующего посылать? Пока все не кончатся?
Артем согласился и первый нырнул в густые горьковатые заросли полыни, росшие неподалеку, а дальше уж пополз по направлению к дому Васька. Хорош, конечно, Крысолов, а здесь и Артем кое-чего стоит. А вот интересно: еще неделю назад Артем был бы страшно горд, что ему удалось себя не хуже Крысолова показать. А вот сейчас пришла такая мысль в голову и даже не зацепилась там. Так, как что-то совершенно лишнее подумалось  что-то – и все. Не осознавая того сам, он за эту неделю сделал громадный шаг от щенка-недотепы, боящегося сделать что-то не так и именно потому «не так» делающего, к профессионалу, который делает лишь то, что может, зато на все сто процентов. Профессионалу, который не раздувается от гордости после победы, потому что для нее было сделано все как надо, и было немножко удачи на твоей стороне, а следовательно, и победа – вот она. И в то же время он не впадает в депрессию после поражения – опять же по той самой причине: было сделано все как надо, но не повезло немного. Ну а то, что «немного», – это, бывает, та самая граница между жизнью и смертью, так это у кого профессия какая. В конце концов, можно и на пороге собственного дома смерть найти: выйдет человек утром на работу – тут и рухнет на него козырек собственного подъезда, до того с виду крепкий и надежный. Вот наступила просто «усталость материала», он и свалился. И будь ты хоть трижды Брюс Ли и снайпер, что из нагана за сто метров навскидку в пятак с левой ноги весь барабан кладет, ничем тебе это не поможет. Просто не повезло, и нечего тут париться.
Васек жил один. Его родители не вернулись тогда из областного центра, в самый первый день, как Беда случилась. У матери Васькиной на глазу бельмо было, так отец ее и повез в больницу это самое бельмо вырезать – как раз на этот день ей ложиться сказали. Ну а что с теми случалось, кто в тот день в больницы попадал, о том Дмитрий подробно рассказал.
Тем не менее Васька, хоть и один, жил вполне себе справно, содержал пусть и небольшое, но хозяйство и брал осенью свои несколько центнеров хлеба. Охотился помаленьку – короче, его уже вполне за мужика начинали признавать. А батя – тот так и говорил: мол, раньше так и было – лет с четырех-пяти ребенок начинал учебу проходить. Не школьную грамоту, а жизненную: как пасти – сначала гусей, а там и коров, как с топором-косой работать, как коня запрячь. У девчонок – у тех другое: как в огороде чего полоть, мести-варить, за детьми следить. Лет так через десять, годам к пятнадцати – у девок чуть раньше – все, школа закончена. Аттестата к ней не дали, так и не надо: жизнь все знания, что получил, сама спросит. Главное, человек считался полностью готовым для существования в обществе. Ну и, соответственно, жениться можно. Как раз и организм для этого созревал – девка может и зачать, и выносить, и родить. Даже если и помрет который ребенок в родах оттого, что мать молодая, – не беда. На следующий год новый ребенок будет, а они и так мрут через одного, что у «юных» пятнадцатилетних матерей, что у более «старых» двадцатилетних, – у последних уже по три-четыре ребенка к этому времени быть может. К тридцати годам – привет: уже бабушка с дедушкой вчерашние подростки. А то нарисуют художники на картинке седобородого лысого деда и такую же древнюю бабульку, а в тексте – жили-были дед да баба и сильно горевали, что детей у них не было, ну и исхитрились как-то – родила бабка какого-нибудь мальчика-с-пальчика. Хоть по нынешним временам такие «дед» и «баба» даже на «средний» возраст не тянули, и роды у такой «бабки» – дело вполне обычное, если посудить.
– А вас, нынешних, взять, – говорил отец, помнится, – у вас к шестнадцати годам гормоны аж из ушей прут, вам рожать бы надо – а куда вас? В какую жизнь выпускать, в какое общество? Если вы в ней ни уха ни рыла? Если вы детей делать уже умеете, но больше – ни-че-го… У нас в деревне хоть как-то еще люди к реальной  жизни приспособлены, а в городах что… – Он безнадежно махал рукой и кривился.
Вот Васька, по тем старинным меркам, вполне уже взрослым числился бы. Он и так уже от Артема отдаляться начал и жениться хотел – одному, говорил, трудновато все же, – да вот убили тогда его.
Коровы Васек не держал, хотя в селе почти у всех были коровы. Многие и по две, и по три держали, и коней, а вот Васька не сподобился – как, впрочем, и они с батей. Им проще было с охоты жить, а молоко или масло там у соседей брать. Потому хлев у него стоял постоянно пустой, Васька даже метился его в баню переделать, но решил уже ближе к концу лета это сварганить. Не переделает уже. А хлев – вон он стоит, и, как Артем помнил, вот тут, мимо него, и можно проскользнуть в узкую щель, а затем и в сад, как раз к их с батей дому.
Сколько раз они с Васькой этим маршрутом бегали – то к Артему, то от него. Не у одной Варьки старые маршруты есть… А со стороны этого ходика не видно – там как раз старая слива проход загораживает. Артем, стараясь не шуметь, прополз по проходу между бревенчатой стеной хлева и забором – со стороны хлева тянуло еле уловимым запахом старого навоза, он уже и отвык от запаха этого. Вот говорят: «дерьмо, дерьмо», а навоз старый – он даже пахнет по-другому… не как дерьмо, короче. Оглянувшись, он увидел, что все остальные члены группы не отстают.
Группа бойцов осторожно проскользнула через давным-давно выломанный пролет забора в их с батей изрядно, надо сказать, запущенный сад: ну не лежала у них с батей душа к садоводству, вот дед – тот, батя говорил, знатный садовник был, из других деревень яблони приносил. И прививал тоже, ага. Вот эту, «сладкую», Артем больше всего любил.
Яблоки на ней были какими-то удивительно вкусными, причем недозрелыми – даже больше, чем спелыми. Бывало, так с Васькой этими яблоками они объедались, аж животы трещали. А как сорт этот зовется, он и не знал. Теперь сюда, между кустами ирги. Основные стволы ягодника были узловатыми и перекрученными, точно анаконды, а вот понизу их молодая поросль густо разрослась, скрывая все достаточно надежно.
Ну вот и дом их – Артем прижался спиной к серым бревнам и перевел дыхание. Усталости как таковой и не было – по правде сказать, просто сердце билось уж очень сильно. Он махнул рукой, и Крысолов с Куском принялись огибать дом с северной, глухой стороны – он их туда нарочно послал. А им со Старым, как более мелким, можно и тут под окнами проскочить. Во дворе никого не было, из дома тоже не доносилось никакого шума, значит, тем более надо было вести себя скрытно, хотя больше всего на свете Артем обрадовался бы, если услышал сейчас ворчливый голос бати: «Ну кто так ползает? К земле, к земле жмись. Льни к ней, а то я вас за полкилометра услышал…»
Тем не менее их никто не позвал, и через какое-то время их четверка подкралась к крыльцу, только с разных сторон. Старый присел между окнами, готовый в любой момент, приподнявшись, полить очередями любого, кто с недобрыми намерениями к этим самым окнам подойдет. Остальные тихо взобрались под навес на крыльцо. Дверь в сени была слегка приоткрыта. Ну уж чего-чего, а как проникать в помещения, это он в первый же день усвоил, когда его Крысолов в поселке гонял. Перебросившись парой жестов и договорившись, кто что держит после открытия двери, они рассредоточились, чтобы не быть на одной линии огня, если что. Кусок резко открыл дверь, моментально схоронившись за косяк, они же с Крысоловом прощупали пространство перед собой уже взятыми на изготовку стволами.
В сенях было пусто. Они с Крысоловом медленно переместились туда, теперь держа под прицелом уже дверь, ведущую в избу. Крысолов осторожно потянул с крючка вверх старую, отполированную десятками тысяч прикосновений кованую ручку двери и так же, как Кусок, стремительно открыл дверь. Артем, присев на колено, был готов открыть огонь по любой угрозе. Меньше всего хотелось бы, чтобы этой угрозой оказался мертвый батя тем не менее до боли сжав зубы, он напряженно всматривался внутрь комнаты, одновременно втягивая воздух – не пахнет ли едким ацетонным запахом из глубины дома. Однако пахло лишь нетопленым жильем, вернее, даже не жильем . Вот Ваську когда убили, дома у него тоже так пахло, когда к нему за одеждой смертной пришли. Будто убили хозяина – и душу из дома вынули. В глубине дома раздался мягкий шлепок – и Артем чуть-чуть расслабился: зомбаков в доме точно нет – Баста не вела бы себя так спокойно, будь они рядом, да и с чужими тоже вряд ли.
Мягко урча, дымчатая кошара вышла из-за двери. И сразу принялась тереться об ноги – так она делала, когда проголодалась, но еще не очень сильно. Если бы сильно, они бы ее еще со двора услышали бы: кошка большим терпением не отличалась и принималась голосить уже на второй день голодовки.
Баста – это так отец ее назвал. Артем думал, что Баста – это типа все, хватит, шандец мертвякам, ну или хотя бы мышам. Но батя объяснил, что в Древнем Египте одну богиню так звали, в виде кошки. Только немного не так – Бастет, а Баста – так привычнее и для кошки звучит лучше. Вот, кстати, интересно, может, и прав Старый, и тогда это все было уже – ну с мертвяками засада? А с чего тогда кошку в богини производить? И это – кошку ведь первой в дом пускали, совсем древний обычай – зачем? У них, правда, в Египте том и крокодилы, батя говорил, в богах числились. Интересно, а крокодилы зомбируются? Если нет, то такого бога не грех и заиметь: от него, наверное, не каждый и морф вырвется, не то что зомбак. А где же батя сам-то? Артем осторожно заглянул во вторую комнату их дома – кровать, на которой они оставили раненого отца, была пуста. Вообще-то батя к этому времени должен был бы и на ноги подняться – раны сейчас заживали не в пример лучше прежнего, а батя терпелив и залеживаться не любит. Помнится, на охоте он три ребра сломал, и это еще и до Хрени даже, так только пару дней и отлежался. А потом опять по дому все делал, кривился только немного – кто не знал про ребра, так и не замечал ничего.
Артем внимательно посмотрел на обстановку – все было вроде в порядке: кровать аккуратно заправлена, все на своих местах. Одежды батиной не было – все, что с ним случилось, а равно и с другими, случилось, скорее всего, не дома, а где-то на улице. Крысолов тоже зашел в комнату, и Артем изложил все это командиру, не забыв упомянуть и о том, когда все это могло произойти, судя по кошачьему поведению. Они специально посмотрели на Бастину тарелку, стоявшую возле печки: точно, так и есть, остатки корма там были, кошка не подобрала все до последней крошки, но уже надеялась на что-нибудь посвежее. Значит, не больше суток бати в доме нет. Ладно. А с остальными что же?
Артем с Крысоловом вышли из дома, где их терпеливо ждали члены команды. Крысолов «на автомате», едва увидев Куска, сразу сдвинулся вправо от него, дабы не создавать легкой групповой цели, ну и Артем тоже сместился влево.
– Все тихо, – скупо просвистел Кусок. – Ни движухи, ни чего другого.
– Старый?
– Тихо.
– Чего дальше делать будем, Артем? – повернулся к нему командир.
– Проверить остальные дома, может? – неуверенно спросил Артем.
Их дом стоял третьим с края деревни, и Артем надеялся, что, может, хоть дальше кто в домах есть. Слабо надеялся, ну а вдруг…
И он по гроб жизни остался благодарен команде, когда никто из них не высказался типа: «…Да ну ясный пень, попадалово здесь какое-то. Ну не хрен думать, сматываться надо, потом, с большими силами, вернуться и все как следует посмотреть – с вояками теми же. Ну четверо нас всего – чё мы, если чё?» Крысолов по очереди посмотрел на Старого, на Куска – все согласно кивнули, и Крысолов обратился к Артему:
– Давай маршрут.
Артем глубоко вздохнул, потряся головой, и принялся размышлять вслух, искоса поглядывая на команду:
– Можно пойти по этому краю деревни. Потом вернуться по другому – также проходя каждый дом… – подумал немного и отрицательно мотнул головой: – Нет. Лучше – с этой… ну хоть и мы с командиром. Вы, – показал он на Старого с Куском, – по второй стороне, до следующего дома. Потом мы – под вашим прикрытием, чуть дальше, прикрываем вас, вы – еще продвигаетесь… – Он внезапно осекся, увидев легкую улыбку на лице Куска. – Вы… вы что, проверяете меня? Даже сейчас??? – с возмущением начал он и опять осекся.
– А когда еще учиться? – негромко спросил Старый. – Вот она, реальная ситуация, от твоего поведения в ней может зависеть жизнь тех, кто тебе дорог. Кстати, никогда не понимал тех врачей, которые отказываются оперировать, ну или вообще лечить пациентов на том основании, что те – их родственники. Если ты врач, а не хрен собачий, и знания твои – реальные, и ты в этом уверен, кому же, если не тебе, и лечить? Сам и сделаешь лучше всех родственнику своему. Все может быть, кто же спорит, и исход любой – главное, чтобы ты сам это понимал и перед собой чист был, чтобы потом себе самому сказать: «Я сделал все, что от меня зависело». Ну а если ты сам себе не доверяешь, как другие тебе доверять могут?
– Да и не проверяем мы тебя, – вмешался Крысолов. – Все правильно излагаешь. Так и пойдем.
Они перебежками передвигались от дома к дому, и везде было одно и то же – людей не было. Правда, большинство домов было заперто, и видно было, что люди в них не заходили по меньшей мере с неделю – это были дома тех сельчан, кто решил переждать лихую годину в лесу, да как раз и угодил в лапы «крестовых». Но вот дом той же Матруны: Артем хорошо помнил, что она оставалась, когда команда в поселок пошла. Точно, оставалась, еще бате обещала козьего молока занести. Вон она, коза, на цепи ходит, а Матруны нет ни в доме, ни рядом, а коза вокруг себя всю траву выела. Или дед Парфен, он тоже в лес не пошел, сказал, что с его ногой, перебитой на фронте, не до походов по лесам. Вот его колодка, вся иссеченная, на которой он лозу рубил на дрова, и топор даже в ней торчит, – и опять никого. Время от времени они посматривали на противоположную сторону, после того как Старый и Кусок тоже проверяли очередной дом, – но те тоже лишь отрицательно мотали головой. Следов на пыльной деревенской улице было полно – только коровы всласть потоптались по ним, завалив все вдобавок своими лепехами. Так что понять, кто тут ходил, было решительно невозможно, так все перепахано.
…Они нашли их всех во дворе Кузнеца, крайнего дома деревни. Можно сказать, там, где все и началось. Счастливого конца для деревни не получилось, хоть Артем до последнего верил в это. Даже когда в предпоследнем доме, куда они заглянули с Крысоловом, жужжащая стая мух поднялась от двух кровавых пятен, а Крысолов хмуро принюхался к поднятой с земли гильзе, одной из нескольких, валявшихся там же, – все еще верил…
Артем стоял и смотрел на сельчан, лежавших в ряд под стеной сарая. Тетка Матруна, которую он так часто вспоминал в последнее время… Парфен с так и отставленной, даже после смерти, ногой… Другие – их было не так и много. Человек пятнадцать всего, женщин и мужчин, по большей части пожилых, пара малолетних детей – Славка Иванов и Артемихина Катя. Несколько человек были из тех, что ушли в леса, – значит, не все тогда погибли, кое-кто и выжил, только для того, чтобы вернуться в деревню и умереть уже здесь. Возле головы каждого расплывалось пятно крови. Батя тоже там лежал. Правда, немного в стороне, с самого края, в своей всегдашней вытертой куртке, склонив голову набок. Полуприкрытые глаза смотрели невидящим взглядом с бледного лица. Бледного – потому что у него единственного была видимая рана еще и на груди: куртка вон вся кровью пропиталась. «Наверное, это его там и подстрелили, во дворе, а потом уже сюда перенесли», – как-то автоматически подумал Артем. У остальных лица были синие, опухшие. На шеях, тоже вздутых, виднелись пятна и следы царапин. У Егора Нефелова, жившего через три дома от них, с телом было что-то не в порядке. Артем непонимающе смотрел на него, а потом сообразил что. Голова человека была повернута на 180 градусов, так что лицо его теперь смотрело со спины. В памяти Артема всплыло: «…Отвернул ему голову, как шляпку от подсолнуха…»
– Душили, – негромко сказал за спиной Крысолов. – Потом достреливали, чтобы не воскресли, на земле, по очереди. Значит, и душили так же – по очереди, на глазах у всех остальных. Его только, – он кивнул на батю, – там подстрелили. Видно, он единственный, кто сопротивлялся. Остальных всех сюда привели.
Сзади послышался шорох. Артем оглянулся – от соседней избы шел Старый.
– Все тихо, – скупо отозвался он на невысказанный вопрос Крысолова. – Никого. Кусок назад вернулся, там постоит.
Старый подошел к лежащим телам и опустился возле них на колени. Он внимательно осмотрел шеи нескольких покойных, потрогал царапины, зачем-то провел рукой сзади, наконец поднялся с колен.
– Убили вчера. Подъязычные кости сломаны, хрящи спереди – раздавлены начисто. Причем сделано это одной рукой, судя по царапинам и кровоподтекам. Очень может быть, что душил сразу двумя руками – двоих. Да, у детей даже сломаны позвонки. Такой силы был захват. Я думаю…
– Хан, чего тут думать, – зло проронил Крысолов. – Я на его «ладошки» тогда еще внимание обратил – здоровые, как лопаты. Исполнил-таки свое обещание, сука. Видать, оклемался, тварь, подсобрал остатки своих бандюков и дошел сюда. А защитить некому было. Сволочь, у нас же еще один день оставался!
– Я найду его, – словно чужими губами сумел произнести Артем. – Я его найду. По-любому. Это теперь – мое дело.
– Не только твое. – Голос Крысолова был сумрачен, но спокоен. – Я тоже с ним договаривался. И одному тебе с ним не справиться.
Старый бормотнул что-то сквозь плотно сжатые зубы и, соглашаясь, кивнул:
– Ты прав, Крыс. Он слишком силен для тебя одного, Артем. И действительно – это теперь и наше дело. Сейчас надо их похоронить, а потом пойдем. За ночь они могли уйти куда угодно, так что бросаться очертя голову не надо. Надо сходить за нашими… – Он хотел что-то еще добавить, но его прервала резкая команда:
– Стоять! Не оборачиваться! Дернетесь – стреляем!
Тут же кто-то неизвестный низким хриплым голосом проворчал откуда-то сверху:
– И без твоих шуточек со стрельбой, Крысолов. Я их все прекрасно знаю. Всех сразу одним выстрелом не положишь.
А следом знакомый насмешливый голос добавил:
– Да не надо никуда идти. Всех сейчас сами привезем.
Артем быстро глянул на Крысолова и Старого, стоявших по обе стороны от него. Ослепительная злость вспыхнула в нем не хуже, чем выстрел из гранатомета. Это надо же, как их подловили! И знали ведь на что брать, суки! А Крысолов точно хотел, видать, повторить свой фокус со стрельбой навскидку – Артем видел, что он начал незаметно поворачиваться тем боком, на котором висел пистолет, в сторону сарая, а его рука пошла вниз. Тем не менее говоривший и впрямь знал повадки Крысолова – где-то вверху раздался не то хлопок, не то металлический щелчок, и правая рука Крысолова бессильно повисла. Крысолов схватился левой за раненое плечо, одновременно крикнув команде:
– Стоять! Перебьют!.. – после чего сморщился и, не делая больше попыток выхватить оружие, спросил сквозь зубы, уставившись в бревенчатую стену: – Ладно, Индеец. И ты, Жорик? Чего вы хотите?
– О, узнал! Надо же – один раз виделись, а какая память! – наигранно удивился Жорик. Теперь и Артем вспомнил, где он слышал этот нагловатый, чуть гнусящий голос. – Медленно снимаем все стволы. Оружие держим за ремень, кладем на землю, – весело командовал «крестовый». – Да, пистолетик – двумя пальчиками, опять же ме-э-эдленно. А то я нервный сегодня. Так, теперь руки за голову и шажками в сторону. Во, во так: пошли-пошли-пошли…
Артем, кусая в бессильной ярости губы, стоял, упершись взглядом в бревенчатую стену сарая. Прямо у его ног лежал батя и словно горько щурился, глядя на сына, которого так и не выучил до конца. Уж его так не взяли бы – да и не взяли, ясное дело, не зря же там два пятна крови было: хоть одного гада да захватил с собой, а ему и этого не видать. Из-за спины послышался скрип песка – кто-то подходил к ним от канавы, наверное, чтобы собрать оружие. Сейчас подойдет поближе, тогда – резкий бросок. Вцепиться в горло и не отпускать. Можно даже зубами прихватить, чтобы и после смерти не отпустить…
– Спокойно, Артем, – Крысолов едва шевелил губами, и голос его был на грани слышимости. – У них наши… Кусок…
Голос Крысолова, пусть и едва слышный тем не менее сразу резко успокоил Артема. Он медленно, глубоко вздохнул и, вновь вспомнив совет командира, принялся считать: «…И-раз…» Ну да, броситься. Хрен ты добросишься, судя по тому, как их взяли, они готовы и к такому повороту событий, положат как миленького. И не тебя одного, кстати. «…И-два…» И насчет горла – помнится, Старый говорил, что после смерти все мышцы расслабляются по-любому, так что никакого «мертвого» захвата типа «…и не могли разомкнуть его сжатых в смертельном объятии рук» не бывает, все равно расслабится. А «не разомкнуть» руки там или зубы – это когда уже окоченение наступает. Вернее, наступало, когда-то. «…И-три». Про Куска он действительно забыл, начисто! Судя по всему, те, кто на них напал, про него, похоже, тоже не в курсе, и это их козырь. Главное, чтобы Кусок им вовремя походил. «…И-четыре…» А собственно, чего им вообще надо: судя по словам Жорика, у них и так все – и машины, и таблетки, и Варька с Бананом. И чего их не положить в таком разе здесь, в общую кучу? Тем более что это они могли спокойно уже сделать.
Послышалось звяканье металла – кто-то собрал все трофеи. Нет, ну надо же, как им с «пушками» не везет! Только успеют заиметь хоть что, так и опять потеряют. Только, видать, потеря оружия – не самая большая их проблема.
– Руки за спину! – скомандовал Жорик. Артем скосил глаза на Крысолова – тот еле уловимо пожал плечами и так же еле заметно кивнул. А еще через десяток секунд на руках у Артема, да и у остальных тоже, защелкнулись металлические браслеты. И чего делать теперь?
– Можете поворачиваться, – великодушно разрешил Жорик. Или он недоумок: возможность оценить ситуацию – для захваченных всегда угроза захватившим, или… или они настолько уверены в собственных силах, что абсолютно не боятся этого. Хотя чего, впрочем, им сейчас бояться?
Артем повернулся вслед за Крысоловом, то же сделал и Старый. Захватившие их врасплох, кажется, учли все: и то, что они будут на фоне стены отличной мишенью, и то, что смотреть они будут на покойников – ну по крайней мере он-то – стопроцентно, и то, что канавка там незаметная, команда про нее не знает, а ему точно не до нее будет, и даже то, что солнце им будет светить в глаза, когда они к ним повернутся. Тем не менее сощурившись, Артем хорошо видел нагло ухмыляющуюся физиономию Жорика, увешанного оружием, как новогодняя елка. Значит, не было его тогда в «урале», жалко… Хитер, сука, сам тогда не поехал, других послал. Недалеко в канаве виднелась еще одна физиономия, смутно знакомая Артему, и еще один вон, сбоку, а кто же сверху там рычал?
Артем поднял глаза вверх: ага, из чердачного окошка Егорова дома на них смотрел ствол, над которым поблескивал глазок оптического прицела. Лица пулеметчика не было видно, но позиция у него была лучше не придумаешь. Оттуда, сверху, он их всех на фарш смолотит, особенно если у него что-то автоматическое. Даже целиться не надо – они у него как на ладони. А еще эти, в канаве… Команда стояла на линии перекрестного огня, и пытаться оказать сопротивление было сейчас сущим самоубийством.
Вдалеке послышался шум мотора. Знакомый, надо сказать: Артем уже легко вычленил тарахтенье их ЛуАЗа. А вот «нива», похоже, не едет – там осталась. Значит, нашли и мостки они, и сторожевиков с дороги убрали. И скорее всего, не сами такие умные: явно у наших сведения «выбили» – те же дети могли рассказать, а может, и родители, глядя, как их детей Хан душить собирается.
ЛуАЗ подъехал к дому, поднимая облако пыли. Артему всегда нравилась их васильевская пыль – мягкая и пушистая, теплая. Завернешь, бывало, пригоршню в лопух, швырнешь вверх, а она рассыпается не хуже фейерверка. А царапины и даже небольшие раны от нее как заживали! Посыплешь сверху ссадину – и все: на следующий день корочка, еще через пару дней она отпадет, а под ней розовая кожица. Взрослые, правда, такого метода лечения не одобряли категорически и пугали заражением крови, только ребятня все равно так делала. Погода стояла безветренная, и пыль держалась в воздухе долго, медленно оседая на все окружающее. Из остановившегося автомобиля вышел водитель – незнакомый Артему мужик, не из «крестовых», а вот камуфляж человека, соскочившего сзади, Артем уже видел… точно – у саенковских охранников! Вдвоем они выволокли через задний борт Варьку и Банана – те тоже были в наручниках. Это понятно – после Хрени этого добра полно стало, даже Матруна козу к колу ими крепила, так что тем более с веревками для пленных никто не возился. Это сколько же здесь, значит, их: тут – два, три, этот, Индеец, на чердаке, может, еще кто – и все с оружием – похоже, у самих у них выскочить не получится. Разве что Кусок поможет, тем более вон там, в облаке оседающей пыли, которую вновь взметнули, когда Варьку с Бананом швырнули с борта, какое-то мельтешение нарисовалось… Артем уже приготовился при первой же пулеметной очереди метнуться в сторону, дабы свалить с этого пятака, где они как на ладони, – а там уже как карта ляжет, – но проходила секунда за секундой, а стрельбы все не было. Наконец от дома, где должен был затаиться Кусок, поднялась в полный рост и двинулась фигура, неразличимая пока что в пыли. В руках у нее ничего не было, так что явно это был не Кусок, ни за что не бросивший бы оружия, тем более в такой обстановке.
«Хан!» – вспыхнула догадка у Артема. Ну конечно! Хан-то наверняка должен был быть где-то рядом! Облако пыли наконец осело, и стало видно, кто медленно шагает по пыли к стоящим возле сарая людям. Поднимая ногами небольшие пылевые вихри, к ним неспешно шел Тимур Саенко. Вообще-то Артем ошибся, когда решил, что в руках у него ничего не было. В правой руке бывшего хозяина больницы было зажато человеческое ухо. Немного не доходя до них, Тимур с некоторой задумчивостью откусил от него кусок и с видимым удовольствием, не спеша начал его жевать. Правая кисть его была вся в крови, и он, смакуя, облизал ее каким-то неестественно длинным языком. Да и сам он стал выше и плечистее – если раньше был, пожалуй, даже ниже Артема, то теперь стал почти одного роста со своим охранником, который, вытянув пленников из машины, подобострастно смотрел на своего страшноватого босса. По его кивку они тоже навели оружие на стоявших возле сарая Артема, Старого и Крысолова, сделав их положение совсем уж аховым. Тем временем из канавы поднялись двое людей. Один из них, судя по камуфляжу, также был охранником Саенко, второй же – явно из «крестовых», причем, по-видимому, принадлежал еще к старым уголовникам – помимо крестов на щеках, руки его были густо изрисованы обыкновенными синими татуировками, а во рту металлическим блеском посверкивали стальные зубы, которых было явно больше, нежели собственных. Судя по всему, задачу они считали уже выполненной – и не без оснований, надо сказать. Бандюк вообще закинул автомат за спину, да и охранник, хоть и придерживал его на груди стволом вниз одной рукой, явно расслабился. А чего бы и нет, впрочем? Может, надо было прорываться тогда, в те первые секунды, глядишь, хоть кто-то уцелел бы… Жорик, подбежавший к нелюдю, тоже, видно, побаивался Саенко в его новом облике, ну так и немудрено: ему-то уже приходилось иметь дело с нелюдями.
– Все в порядке, хозяин, повязали в три секунды, – торопливо обратился он к Тимуру.
Тот негромко скомандовал:
– Перевяжи его, – и указал рукой на Крысолова.
Жорик вынул из нагрудного кармана индивидуальный перевязочный пакет, ловко распорол рукав куртки Крысолова и кое-как перевязал тому плечо. Рана была сквозная, кость, похоже, не задета, но кровила обильно. Саенко тем не менее одобрительно кивнул и в упор стал рассматривать группу. Первым, к кому он обратился, был Старый:
– Удивительно, как расширяются возможности организма, доктор. Вы ведь доктор, правда? И, я так понял, достаточно неплохой – Дмитрий по крайней мере мне вас именно так охарактеризовал. Тем не менее все равно – вам не понять всей прелести… Жаль… А ведь совершенно необычное чувство. Сила… легкость… точность… все обостряется в разы, да что там – в десятки раз, наверное. Вот что мне раньше светило в схватке с вашим здоровенным оболтусом? Даже если бы я дни напролет проводил в спортивном зале, – толку? Ну до Хрени – нанял бы киллера, чтобы он его мочканул, но это все не то. – Он поморщился. – А вот сейчас, – он счастливо улыбнулся, – я убил его одним ударом. Сам. И эту курву с недодавленым вашим, – он кивнул на Варьку и Банана, сумевших кое-как усесться на землю, – тоже ведь я взял, безо всякой помощи.
– Ты плохо кончишь, тварь, – тихо сказал Старый. – Ты даже не умрешь – ты сдохнешь.
– Ну так мы все сдохнем, – рассудительно сказал Саенко. – Вы, например, значительно раньше, чем я. И сильно вас утешит то, что вы будете умирать с неизмененным челюстно-лицевым аппаратом? Вот эти люди, – он широким жестом обвел пространство возле сарая, где лежали покойные Артемовы односельчане, – им от этого легче?
– Мы умрем людьми. А ты сдохнешь тварью, – отозвался Крысолов.
– А, труп подал голос. Кстати, вы знаете, почему вы до сих пор живы? Это ненадолго, правда, но все равно – наслаждайтесь пока. Ты знаешь, Крысолов, ты не первый, кто ломает мою жизнь. Первый раз ее не то что поломали, а разбили. – Саенко показал руками, как разбили его жизнь, – получилось, на мелкие кусочки. – Когда развалили Союз, и нам пришлось уезжать из Туркмении. Я тогда совсем маленький был, а помню, как в товарном вагоне трясся, а на каждом перегоне сцепщикам – даже сцепщикам! – надо было бутылку давать, а то ведь так вагон с горки спустят – ничего не уцелеет. А еще менты, пожарники – каждый свой кусок рвал. И не туркмены ведь, от которых мы уезжали, – свои, к кому ехали, так делали. Потом – когда из-за денег, которых у нас не стало, я не поступил туда, куда хотел. И мне пришлось идти в этот долбаный бизнес. Потом, когда все вроде даже начало налаживаться, мне даже стало это нравиться, случилась Хрень. Но я и тогда не пропал. А потом пришел ты и опять все испортил. Причем во всем. – Он несколько истерично хохотнул.
Ну вот почему, почему девки всегда любят таких, как ты, – пропахших потом и порохом, грязных, вонючих. Только потому, что ты можешь больше выбить очков на мишени? Швырнуть кого-то через плечо-бедро? Я вот Хрень и того, кто ее устроил, ненавижу и поэтому еще: вы нас – богатых, сильных  – сильных не этой вашей дурацкой физической силой – силой власти – опустили хуже, чем на зоне. – Голос его все повышался, в нем все сильнее слышались истеричные нотки. – Вот только запомните, ну пока есть чем помнить: я умнее вас и всегда буду над вами. Пусть ненадолго: сколько ты говорил – пару лет? – Тимур глянул на Жорика, тот часто-часто закивал. – Мне хватит. Я был умнее вас, когда подменил пару бутылок водки в поезде на воду, и пусть те козлы еще скажут мне спасибо, что у меня тогда не было с собой метилового спирта, я бы точно их «угостил». – Я был умнее, когда покупал в институте доллары, на которые мои друзья-комсомольцы смотрели как на империалистические деньги. Я всегда опережал на ход – и с долларами, и потом. Я ведь видел, к чему все идет: все копили эти долбаные доллары, а я уже тогда, за два года до Хрени, начал переводить их в золото. Благодаря чему и выжил в тот самый первый год. И сейчас я умнее всех – я уже год, как потихоньку «причащаюсь», потому что предвидел, что однажды появишься ты. Ну не ты, так кто-то другой. Или просто сырье на складах бы все выгребли, а я был бы уже готов. Так и вышло – я был готов, когда узнал, что вы с вояками к нам едете: как и знал, чем все закончится. Стоило немного только нужной «жвачки» подобрать – и вот он, новый я.
Ну, не зря же у меня завхоз рослый был, даже немного жалко его, дурака. А никого другого не подобрать было, – с деланым сожалением вздохнул он. – Тиреотоксикоз только у него выявили… – Он ухмыльнулся, хрустнул челюстью и продолжил: – А больше всего жаль, что я так поздно решился на это. Раньше начинать надо было. Сколько возможностей упущено, скольким можно было бы вырвать кишки не фигурально, а в реале! Я, только когда этих недоделанных кончал, понял, какую это свободу дает: никто не может, а ты – да! Даже с женщинами – все могло бы быть намного интереснее. Она, впрочем, это скоро узнает. – Он небрежно кивнул на Варьку, и Артем краем глаза увидел, как заходили желваки у Крысолова на скулах.
Интересно, почему это все нелюди так витиевато выражаются? – демонстративно обратился он к Старому. – Вот и Хан, пока не шизанулся, прямо кружева плел.
– Возможно, это у них этакая разновидность словесного поноса, – глубокомысленно кивнул тот. – Или нет: копролалия, вот.
– Это чего? – удивился Крысолов.
– Дерьмоговорение. Совершенно законный термин. Латынь, хрена ж…
– Это, наверное, оттого, что у нелюдей мозги в кишечник превращаются и перистальтировать начинают, – «догадался» Крысолов.
Несмотря на совсем несмешное положение, Артем не удержался и прыснул.
– Я вас всех сейчас убью. Лично, голыми руками, одного за другим. Последнего я оставлю тебя, Крысолов. – Тимур уже шипел, пальцы его судорожно крючились, пощелкивая утолщенными когтями. Крысолов вывел его из равновесия. Артему только казалось, что толку с этого – ноль. – Я не знаю, что я с тобой сделаю, но можешь быть уверен, ты проживешь достаточно долго, чтобы увидеть, как я буду ее вот здесь… – Саенко сделал резкий жест обеими руками. – Вот так, так и еще вот так… и меня хватит надолго. А потом я что-нибудь у нее съем. И только потом я закончу с тобой. Думаете, почему вы до сих пор живы?.. Я, я приказал им вас не убивать, потому что я хочу лично вырвать у каждого из вас сердце – я могу это теперь!
– Эй, Тимур, мне по барабану, что ты с ними сделаешь. – Из двора дома напротив вышел мужчина с таким же автоматом, какой был у Банана, – с рамчатым прикладом и толстым стволом. Точно, «вал». Артем понял вдруг, что в первый раз, считай, и слышит, как такая пушка стреляет: в деревне и на спецоперации Банан ножами все работал, в поселке не стрелял, патроны берег, а когда на них группа морфов наскочила, а его самого морфиня уволокла, он и выстрелить не успел.
Вышедший и был, похоже, тем самым Индейцем. Высокий и смугловатый, с орлиным носом, он и впрямь походил на коренного жителя Америки. Для вящего сходства длинные черные волосы его были заплетены в две косички, перевязанные красными лентами. Может, и вправду у него индейцы в роду были. Под камуфляжной курткой была черная майка с изображением довольно-таки страхолюдного морфа, которого, по-видимому, звали «Death metal – Cannibal corps», ну так по крайней мере на майке было написано. Буквы словно истекали кровью – видать, страшная зверюга был этот… ну как его…
– Я на все это смотреть не подряжался, мне вчера хватило, пока ты тут развлекался. Мы с тобой как договаривались: мы тебе помогаем их взять – и все. Гони нашу долю – и мы пошли. Я и так вчера бойца потерял, пока мы этого, – он показал пальцем на Артемова батю, – не кончили. Извини, Крысолов, ничего личного, только бизнес. – Он кривовато улыбнулся. – Последняя работа была с заморочкой, у меня погибло двое, Жук покалечился, а заказа не выполнили. Наверное, лучше было соглашаться работать здесь – я слышал, у вас все прошло удачно. Подвела меня что-то чуйка. Ну что теперь локти кусать. Мы вообще-то к тебе шли – торгаши сказали, что ты в удаче, – да вот других встретили. Ну и… в общем, когда нам предложили поучаствовать в здешних разборках с тобой, мы согласились. Если бы я знал, что он нелюдь и так все закончится… – Индеец глянул на лежащие у стены тела, – честное слово, не пошел бы. Но ты же понимаешь – время такое сейчас тяжелое…
– Оно такое всегда было, во все эпохи, – скривив губы, проговорил Старый, – да и не обманывай ты ни себя, ни нас: пошел бы!
Индеец что-то неразборчиво хмыкнул и вновь повернулся к Саенко:
– Короче. Давай, как договорились, и разбежались.
Тимур с любопытством смотрел на Индейца, заложив руки за спину и немного наклонив голову, – будто учитель на ученика, который сморозил несусветную глупость, но сам этого пока не понимает.
– Мы? Договорились? А ты точно ничего не путаешь? – Он говорил это с некоторой ленцой, даже слегка зевнул. Тем не менее Индеец резко вздернул автомат и отскочил на пару шагов назад.
– Не надо так шутить, Тимур, не надо! – с угрозой процедил он сквозь зубы. – Ты пока еще не морф – в башку тебе стрелять не обязательно, хватит и просто пули в живот. А нелюди подыхают так же, как и обыкновенные люди, я уж это видел, поверь…
Неизвестно, что повлияло на Тимура – может, даже вот это оброненное Индейцем словечко «подыхают», – именно то, что и Крысолов со Старым говорили, а может, то, что он уже был доведен ими до бешенства. Артем с содроганием увидел, как на затылке у Тимура начинают дыбиться волосы – точно как у их кошки, когда она чем-то люто разозлена. В горле бывшего лощеного бизнесмена родился далеко разнесшийся рык, и он одним неуловимо быстрым движением метнулся к Индейцу. Тот, однако, был начеку и в самом начале движения Тимура выпустил в него короткую очередь… Вернее, очередь Индеец выпустил в то место, где только что стоял нелюдь: существо, в которое превратился Саенко, обладало просто фантастической скоростью и ловкостью. К нему подходило слово «нечеловеческой», но ведь Тимур и не был уже человеком. Пули просто простригли воздух, а Тимур как по волшебству оказался на пару метров ближе к судорожно вцепившемуся в автомат Индейцу. Застыл, будто дразнясь, скорее всего, так оно и было… вновь играючи ушел из-под очереди, присев на колени и наклонившись назад так, будто в его теле был резиновый позвоночник, и пули опять не затронули его. От ЛуАЗа хлопнул одинокий выстрел, который прозвучал громче, чем стрельба из автомата. Артем боковым зрением увидел, как возле машины валится на землю последний член команды Индейца, выпуская из обмякших рук автомат. По-видимому, он хотел помочь командиру, но забыл об охраннике Саенко, стоявшем за его спиной, чем тот и воспользовался, выстрелив ему в голову. Тимур, впрочем, не обратил на это никакого внимания. Распрямив тело одним рывком, Саенко в одно мгновение оказался возле стрелявшего в него человека и, подсев, нанес тому удар открытой ладонью в подбородок. Голова Индейца откинулась назад, словно крышка на пивной кружке – была у покойного Парфена такая, из Германии привез: нажимаешь большим пальцем – раз! – она назад и отваливается. Вот так же отвалилась и голова командира чужой команды, будто он захотел внезапно увидеть что-то за своей спиной. Чуйка окончательно подвела его… Постояв мгновение, тело резко осело на колени, в мягкую пыль. Индеец погиб, по всей видимости, мгновенно, но Саенко этого показалось мало: схватившись рукой за горло своего поверженного противника, он резко рванул на себя, одновременно ударив уже мертвого Индейца в грудь. Острые когти вырвали из горла большой кусок плоти, и Саенко победно взревел, вздымая его кверху…
…И похожий рев ответил ему. Из кустов, что находились за спиной стоявших там охранника и бандита, с треском выломилась сгорбленная фигура. Неизвестно, что привело в Васильевку Хана, – то ли неутоленная жажда крови, то ли и вправду месть, то ли все же что-то человеческое, остававшееся в нем, заставило идти к людям. Впрочем, скорее всего, он отреагировал на рык, а затем победный рев Саенко, как самец хищника, которым он уже и был: кто-то находится на его территории! Хотя кто его знает – поведение нелюдя после наступления «фазы безумия» больше всего напоминало поведение бешеного животного так, как живописал его Бианки в своем «Карабаше»: «…Прямо, все прямо бежит перед собой безумный зверь, переплывает реки, пересекает степь, пробегает по городу и, сам не чувствуя ни ударов, ни ран, поражает на своем пути все живое, как смертоносная отравленная стрела. Бежит иногда десятки километров, пока меткая пуля человека не сразит его на бегу или сам он не упадет наконец в судорогах на землю, чтобы уже больше не встать…»
В существе, выскочившем из леса, трудно было узнать бывшего начальника «крестовых» – одежда, истрепанная сучьями за все эти дни блуждания по лесу, превратилась в лохмотья, залитые запекшейся кровью, исполосованное свежими и старыми царапинами лицо окончательно превратилось в морду хищного зверя, и даже передвигался Хан теперь как-то по-звериному – не как морф, но уже и не как человек. Что-то напоминало в нем скорее гориллу – может быть, то, что он периодически пытался присесть и опереться на руки со скрюченными пальцами… Когда же он приподнимался, становился похожим на медведя, только ужасающе быстрого и ловкого. По сути дела, сейчас Тимур смотрел на свою будущую судьбу.
Двое стоящих спиной к нему людей отреагировать на появление монстра не успели. Одним молниеносным движением Хан вспорол стоявшему к нему ближе «крестовому» горло. Можно было бы подумать, что в руке у него был остро отточенный кинжал – до то того чистым получился разрез, из которого к полуденному солнцу фонтаном ударила струя крови из пересеченной сонной артерии, вот только сделал это Хан отнюдь не ножом, а когтем большого пальца. Вскрикнув, «крестовый» попытался слабеющими пальцами зажать рану, однако давление в сердце раз за разом выталкивало новые порции ярко-алой крови сквозь пальцы. Смертельно раненный «крестовый» попробовал куда-то бежать, не осознавая, что он уже мертв. Буквально через несколько метров ноги его подкосились, заплелись винтом, и бандит рухнул на землю, мелко подергиваясь в судорогах, точно как поросенок, как его раньше били. Тем временем Хан развернулся и той же правой рукой ударил начавшего поднимать оружие охранника наотмашь по лицу. Левую руку он не использовал, да и была она вся в засохшей крови – зацепили его все же, по-видимому, той ночью. Тем не менее охраннику хватило и этого: удар был, судя по всему, страшной силы, потому что рослый мужик снопом повалился на землю. Артем только успел увидеть, что ему будто топором вскользь по лицу проехались. А Хан, не теряя ни секунды, люто воя, одним прыжком скакнул на дорогу и нос к носу очутился с таким же зверем, разве что чуть больше походившим на человека. Тимуру что-то предупреждающе закричал последний оставшийся в живых охранник – видно, хотел, сказать хозяину, чтобы тот ушел с линии огня, – но тот ничего не замечал, скаля зубы и хрипло рыча. Возможно, будь он не столь взбешен язвительными словами охотников и взбудоражен только что произошедшей схваткой, ему хватило бы соображения, чтобы скомандовать своим уцелевшим сторонникам, чтобы они Хана просто застрелили: в его состоянии вряд ли тот сумел бы ускользнуть из-под трех стволов, направленных на него с разных сторон. Но теперь жуткий коктейль из гормонов, о половине из которых до Хрени человечество и представления не имело, выплеснувшийся в его артерии и вены, заставлял его реагировать именно так. Кусок плоти, вырванной из горла Индейца, Саенко отшвырнул в сторону, и тот мягко шмякнулся неподалеку от ЛуАЗа. Хан же, как заметил Артем, во многом все-таки сохранил память. Ну по крайней мере об опасности оружия точно помнил, потому что все время стремился держаться так, чтобы Саенко находился между ним и приготовившимся стрелять охранником.
У нелюдей и реакция, и скорость во многом превышали человеческую, а потому им не понадобилось соблюдать длительный ритуал схождения и угрозы – когда два соперничающих зверя долгое время ходят друг возле друга, угрожающе скаля клыки и топорща шерсть на загривке. Вернее сказать, весь этот ритуал ими тоже был проведен, но в считаные доли секунды – именно столько потребовалось им, чтобы моментально оценить параметры противника, свирепо прорычать друг другу что-то еле уловимо похожее на осмысленную речь, и с яростным воем ринуться друг на друга. Сразу же схватка стала совершенно неразличимой из-за поднявшегося над нею облака все той же невесомой пыли. Артему вспомнилась схватка рыси с выдроморфом там, в буреломе, но происходящее здесь, на улице его родной деревни, было еще страшнее. Может быть, потому что там были все же обычные звери… ну ладно, по крайней мере один точно нормальным был. Здесь же происходила схватка существ, обладающих человеческим умом, в целом даже внешностью и одновременно с этим людьми уже не бывших. Вот и помножьте людскую ненависть на нелюдскую силу и скорость… Два хищника наносили друг другу молниеносные удары, броски, совершали немыслимые кувырки и повороты, почти не улавливаемые человеческим глазом, падали, поднимались и вновь яростно бросались друг на друга.
Из облака пыли доносился… вой? Рык? Брань? Что-то среднее между всем этим, время от времени оттуда вылетали ошметки плоти тварей, а уж кровь из них обоих хлестала – отдельные брызги долетали даже до них. Все – от смерти Индейца и до самого этого момента – произошло настолько быстро, что скованная команда в первые секунды так и осталась стоять, будто пеньки. В мгновение ока схватка насмерть вцепившихся друг в друга человеко-хищников сместилась к машине, от которой отступили дальше растерявшиеся, по-видимому, охранник и Жорик. Пыль, родная пыль Артемовой деревни стеной стала в воздухе, закрыв команду от их врагов. Опомнившись, Крысолов рявкнул:
– Старый, Артем – за мной! Поднимем их – и за сарай!
Оба они – и Крысолов, и Старый – бросились к силящимся приподняться Банану и Варьке, так и оставшимся сидеть неподалеку от них. Присев возле Банана, Крысолов попробовал подставить плечо и тем самым подняться товарищу. У него это получилось удачно: шатаясь, Банан приподнялся с колен и встал. А вот Старый споткнулся – мало того что Варьке не помог, так и сам зарылся носом в пыль и барахтался там, пытаясь встать. Артем со всей ясностью понял, что надо действовать, иначе второго шанса у них точно не будет. Он догадался, что хотел сделать Крысолов: пользуясь схваткой и тем, что они перестали на эти секунды быть мишенью, выскользнуть из-под огня. Ну и что дальше? С наручниками за спиной по лесу много не набегаешь. Кто бы ни победил в схватке – такая тварь, как нелюдь, даже израненная, всю их команду в пять секунд – по секунде на каждого – кончит. А еще ведь и Жорик с саенковским прихвостнем… Артем вообще-то предполагал, что Крысолов хочет попробовать каким-то образом освободиться от «браслетов», воспользовавшись инструментами Кузнеца, – наверное, еще с прошлого раза запомнил, что у того во дворе и клещи, и тиски были, и прочие молотки-кувалды. Сколько на это времени уйдет, да и получится ли у них со скованными за спиной руками разбить сталь наручников, про это наверняка он не думал. Да и раненый он… и все же это был шанс – крохотный, микроскопический, но реальный шанс. Все лучше, чем как бараны на бойне дожидаться смерти. Тем не менее Артем не сдвинулся с места, когда Крысолов со Старым бросились к сидящим товарищам. И даже когда Крысолов, яростно оскалившись, крикнул ему, обернувшись:
– Артем, твою мать! Ну что ты! Помоги! – он остался стоять. Лицо его покраснело, он скрипел зубами, но пытался использовать свой  шанс…
Как там этого актера звали? Ну их еще четыре фильма было? А, Мел Гибсон, кажется, который плечо вывихивать мог, а потом из пут высвобождаться. Ну так, как он, Артем делать не умел, да и не помогло бы это в такой ситуации. У Артема с детства получалось другое: еще с самого раннего возраста он мог, сцепив пальцы за спиной, поднять руки над головой и, не расцепляя рук, провести их вперед. Кстати, связанные веревкой руки так провести не получалось, хоть он и пробовал так сделать. А вот с наручниками, может, и получится… Эх, жаль, давно не практиковался: суставы не разработаны, и мышцы словно окостенели…
От боли в вывернутых суставах перед глазами вспыхивали яркие пятна. Руки Артема медленно ползли вверх, хотя казалось, больше их не сдвинуть на миллиметр. Он замычал, кусая до крови губы, и протащил руки вверх еще на чуть-чуть. Оставалось совсем немного, небольшой толчок – и руки проскочили бы верхнюю точку и упали бы вниз. В школе, особенно в первых классах, это давалось Артему легко: легкий щелчок – и руки его «проскакивали» вперед, а можно было и назад так же их забросить. Постарше – труднее было, но тоже, в общем, ничего сложного, а вот сейчас он внезапно с ужасом ощутил, что руки его словно заклинило в верхнем положении, так что ни вперед он не мог их протолкнуть, ни назад опустить уже не получалось. И с каждой секундой они немели все сильнее, он их уже почти перестал чувствовать. Мало того, боль в этом положении была такая, что он реально испугался потерять сознание. Хоть бы толкнул кто, ну чуть-чуть же всего! Озарение пришло внезапно, и он бросился спиной назад, почти падая. Да где же она… Поднятые онемевшие кисти натолкнулись на стену сарая. Он все же действительно упал на задницу, но вывернутые суставы громко щелкнули, и руки упали на бедра Артема. Они по-прежнему были скованы, кисти смотрели ладошками друг от друга, но ими уже можно было что-то сделать – хоть бы и подняться себе помочь. Морщась от боли, Артем вскочил и бросился мимо дерущихся нелюдей на другую сторону улицы – к телу Индейца, возле которого лежал «вал», выпущенный им из мертвых рук. Хан и Тимур полосовали друг друга совсем рядом – прямо под ноги Артему отскочил чей-то судорожно дергающийся откушенный палец с толстым когтем, уж и не понять, Ханов ли, Тимуров… Артем упал на колени возле трупа Индейца и неуклюже попытался подхватить автомат правой рукой за рукоятку. Интересно, а времени у него сколько, пока Индеец не восстанет?
Тем временем очнувшийся от ступора охранник крикнул Жорику что-то злобное и рывком повернул его в сторону остальных членов команды, которые все так и пробовали подняться. Тот тоже оторвался от зрелища дерущихся нелюдей и схватился за автомат. Первую очередь Жорик шмалянул мимо, пули только взбили фонтанчики пыли в полуметре от силящегося поднять и Старого, и Варьку Крысолова. Понты «крестовый» бросать научился, а вот стрелять толком – нет. Тем не менее расстояние было несерьезным, и следующая очередь, которая должна была раздаться через секунду, уже наверняка поразила бы кого-нибудь из товарищей Артема, тем более что и охранник вон уже тоже приготовился, гадина… Нет, так не получится, не удержать в руке: он лег рядом с трупом, рывком поднял автомат, оперев его на мертвое тело. Для того чтобы хоть как-то прицелиться – не прицелиться даже, а хотя бы выстрелить в направлении врагов, – ему пришлось нелепо вывернуть левый локоть вверх, и низко наклонить голову. Хоть бы прицел этим сволочам сбить. Он прицелился, насколько можно было это сделать в подобной ситуации, и выпустил все, что оставалось в магазине, – надо сказать, оставалось там совсем негусто… Артем привык уже к калашу, который, даже если держишь, и то все плечо отобьет до синяков, и ожидал, что от первого же выстрела отдача уведет его оружие в сторону, и удивился, когда «вал» в его руке дернулся, конечно, но совсем не так сильно, как тот же его укорот. А вот его противникам повезло гораздо меньше. Они стояли почти на одной линии, а потому с фланга прилетело обоим: охраннику пуля попала прямо в лоб, и он, будто палка, брякнулся мордой вперед, только пыль заклубилась, а вот Жорик осел на землю сначала на задницу, тяжело так, будто мешок с зерном, а потом завалился на бок. Артем перевел дух и тут же судорожно отдернул руку от распахнутого рта Индейца – тот открыл глаза и попробовал укусить Артема. Парень, отталкиваясь ногами, начал отползать от зомби, однако тот лишь смотрел яростно-злобным взглядом на ускользающую добычу, но не делал никаких попыток схватить ее.
«Шею, шею же ему сломали, вот и не может он двигаться», – осенило Артема. Совсем рядом в осевшей пыли ворочались два тела – кровь, обильно стекавшая из многочисленных ран, смешалась с пылью, густо покрывавшей их обоих, одежда окончательно превратилась в клочья и у того и у другого, так что уже трудно было и определить, кто из них кто. А кто-то там брал верх, в самом прямом смысле: наконец одна из тварей оседлала другую и, захватив в железный захват руки противника, потянулась зубами к его шее. Та, что снизу, рычала, мотала головой, но вот зубы верхнего наконец сомкнулись на шее лежащего внизу, и рык перешел в хрип, а затем в бульканье, когда кровь из разорванных сосудов хлынула на дорогу. Победившая тварь припала грязной мордой к ране и жадными глотками принялась пить кровь побежденного врага. На секунду оторвалась от раны и нанесла страшный удар кулаком в область виска поверженного, потом еще и еще – надо полагать, добивала, чтобы тот не зомбанулся. Кость противно хрустнула под ударом, а сидящий сверху всадил руку в образовавшуюся рану и рванул на себя кусок черепа. Видно было, что возможность вот так разломать череп противника доставляет ему удовольствие – так ребенок топчет жука не столько оттого, что тот ему мешает, а просто наслаждаясь своей силой и возможностью услышать хруст под новым сандаликом.
Хоть Артем и слышал, как щелкнул затвор, тем не менее в какой-то глупой надежде он направил автомат в сторону нелюдя и вновь нажал на спусковой крючок – с большим успехом можно было бы себе на нос давить: там бы хоть сопля вылетела. Победившая тварь оторвалась от раны, подняв залитое кровью лицо, и наконец-то стало ясно, что в этой схватке победу одержал хозяин больницы. Хотя у Хана наверняка опыт схваток был побольше, да и сам он был, что называется, «продвинутым», – сказались все же на нем те дни без пищи и воды, что он провел в блуждании по лесу в своем безумии, да и рана дала о себе знать.
Артем глянул через дорогу. Там его товарищи все же сумели подняться. Банан и Крысолов дернулись было к нему, но Артем крикнул им:
– Уходите, я его отвлеку. – Ясно было, что все, чем они смогут ему помочь, – это лечь рядом под когти обезумевшего от крови зверя. А он – он может. Хотя бы попробовать дать шанс ребятам. Артем вновь перекатился к телу Индейца и, не обращая внимания на его сипение и щелкающие зубы, стал нашаривать в карманах разгрузки запасные магазины. Двумя пальцами вытащил один… вот же черт… магазин упал в пыль. Артем поднял его и положил на живот зомбаку. Он еще успел исхитриться и выщелкнуть магазин… принялся вставлять новый в гнездо, тем не менее с ужасом видел, что не успевает. Краем глаза глянул на друзей: Старый и Банан бросились к лежащему Жорику и принялись шарить у того по карманам, насколько у них это получалось со скованными руками, по-видимому, ища ключи от наручников. Крысолов с Варькой побрели за сарай – видно, зацепил его Индеец здорово, не до разборки ему сейчас. Вообще-то наручники у команды, помнится, в хозяйстве водились, как и ключи к ним, да только вот все имущество их уплыло в неизвестном направлении. Тимур приподнялся и весь напружинился, глядя на возившихся Старого и Банана, затем вскочил на ноги. Было ясно, что через секунду он бросится на них. За то время, пока он бы их рвал, наверняка можно было бы успеть вставить новый магазин – и это стоило бы жизни Старому… Крысолову… Банану… Варьке, а может, и им всем, а потому Артем срывающимся голосом крикнул:
– Эй, иди сюда, сука! – пытаясь тем временем все же присобачить непослушную железяку на место. Одновременно он тоже поднялся и принялся отходить дальше от друзей, пытаясь выгадать для них хотя бы несколько лишних секунд. Тимур медлил, по-видимому, решая, на кого напасть первым. В схватке ему тоже здорово досталось: когти Хана оставили на его теле глубокие раны, ногу он стал приволакивать. Если бы раньше ему хватило нескольких мгновений, чтобы перебить всех, то теперь даже его сверхъестественные способности значительно уменьшились. Ну так ясно – вон сколько крови одной с него натекло даже за то время, пока он стоя переводил взгляд то на Артема, то на Банана со Старым. Те продолжали возиться с трупом Жорика. Если бы они ключи нашли и браслеты свои открыли – вдвоем, подобрав оружие убитых, они представляли бы для него бо́льшую опасность, нежели Артем с так и оставшимися скованными руками и незаряженным стволом, так что Тимур повернулся к ним, явно собираясь устранить именно эту угрозу. Чем же его, гада, отвлечь? И тут Артем вспомнил рассказ Куска: о том нелюде, из питерского ОМОНа. Он вроде реагировал именно на кровь у живых – Хан, похоже, к таким уже не относился.
Артем зубами рванул с ладони присохшую повязку – вчера вечером Старый наложил ему ее перед тем еще, как спать легли, – и рваная рана обильно закровоточила.
– Эй, глянь! – вновь крикнул он, выставив перед собой раненую ладонь, отказавшись от попыток вставить магазин.
Тимур медленно повернул залитое кровью лицо в сторону Артема. Глаза его сощурились, когда он увидел кровь на его руке, и он, забыв, видно, обо всем остальном, начал двигаться к Артему.
– Ну давай, сюда иди, – продолжал кричать Артем, отступая дальше, к канаве, возле которой так и валялись тела убитых Ханом. Один из них, охранник со стесанным лицом, медленно зашевелился и поднялся на колени. Интересно, кто из них раньше успеет? Тимур или этот зомбак? Эх, вот бы зомбануться сразу да и Тимура покусать напоследок… Время у собравшегося умирать течет медленно, вот и успевал Артем о чем только не передумать в те короткие мгновения, пока он спиной отступал от надвигающейся на него смерти. Он с радостью успел заметить, что у Банана и Старого что-то там, видать, получилось, потому что те лихорадочно завозились уже между собой, постоянно оглядываясь через плечо. Эх, надо было у Индейца нож взять – был у него, помнится, на поясе. Все ж сподручнее было бы, нежели с этой железякой. Хотя куда он там намахал бы ножиком-то… По хищно напрягшимся мышцам на лице Тимура Артем понял, что через секунду будет нападение, и вскинул руки с автоматом в одной из них, приготовившись хотя бы ткнуть тварь автоматом в морду…
…Очередь, прогремевшая за спиной Артема, заставила его втянуть голову в плечи от неожиданности. Да ладно – голову в плечи. Прямо скажем, едва не обделался он. И вот ведь и смех, и грех: умирать собрался – не боялся, а от этого – реально едва не обгадился. Правда, и пули, промчавшиеся мимо него, просвистели настолько рядом – волосы зашевелились. Ну или показалось так… близко, короче… На груди Тимура появилось несколько темных точек, вокруг которых начали сразу же расплываться пятна крови. Нелюдь еще успел оскалить зубы и шагнуть вперед, но потом запнулся о собственную ногу и рухнул лицом вниз, царапая когтями землю, все тише и тише.
– …О-ойди, – послышался сзади неразборчивый, но спокойный и злой голос.
Артем послушно шагнул в сторону, оглянувшись.
Охранник-«зомби» так и стоял на коленях, сжимая в руках автомат. А крепко его Хан приложил: щека вон оторванная прямо на плече висит – аж зубы видны. Раненый тем временем приложился и второй очередью разнес башку мертвого нелюдя – кроваво-белые ошметки мозга людоеда вылетели с обратной стороны, расплескавшись по пыльной улице.
Охранник, придерживая рукой висящий лоскут плоти, поднялся с колен. Артем непонимающе смотрел на него: делать-то теперь он что будет? Отвечая на невысказанный вопрос, тот перехватил автомат одной рукой и отставил ее в сторону, крикнув Артему за спину:
– …Се …се – …аюсь, – после чего осторожно положил автомат на землю рядом с собой. Артем вновь оглянулся – он в последние эти минуты только и делал, что башкой крутил, будто очумевший дятел: к ним уже бежали вооруженные Старый и Банан. Банан остановился и вскинул оружие к плечу, Артем захотел крикнуть, что не надо, что это не он Тимура завалил, а как раз этот охранник, но было поздно: одиночный выстрел прогремел…
…И неслышно подобравшийся к ним «крестовый» зомбак с оскаленным ртом осел на землю. Пуля вошла ему в рот, и выбитый ею стальной зуб ярко сверкнул на солнце, прежде чем улететь куда-то в кусты…
Подбежавшие Старый и Банан тяжело дышали, но в целом выглядели куда как лучше, нежели Артемов негаданный спаситель. Тот, видно, из-за потери крови, пошатывался, но в лицо смотрел ровно.
– Е-и …у-эшь …охясь – …авай с-азу в …ахку. – Он сплюнул кровавый сгусток себе под ноги и вновь поднял голову, пошатнулся, и Старый, озабоченно глянув на него, потянул охранника за рукав куртки, второй рукой показав на землю. Охранник благодарно кивнул и уселся, а затем и улегся на траву, согнув ноги в коленях. Старый опустился возле него и стал бинтовать ему голову. Банан тем временем отомкнул наручники у Артема, и тот принялся растирать ссаженные запястья. В горячке не было видно, а сейчас вон заныли. И ладошка тоже.
– Смотри – как твой, – показал он «вал» Банану.
– А это и есть мой! – обрадованно заявил тот, едва глянув на автомат. Они поменялись с Бананом оружием – тот впопыхах схватил незнакомый Артему калаш. Ладно, потом свой «укорот» надо будет найти. А Банан вон как обрадовался своему стволу. Вообще-то Артем тоже к своему оружию уже привык. Может, и не так уж смешна Варька, когда ЛуАЗ целовать бросилась?
– Е-о …имуы И-ейсу …о-а-ил – са …омохь …о-э-асыи, – согласно кивнул раненый охранник.
– Ну и чего ты за нас «вписался»? – негромко спросил тем временем Старый, обводя туры бинта вокруг головы раненого. Видели они, видели все же, как тот Тимура приложил, потому и заниматься им стали. После того как оторванная щека стала на место, речь охранника стала куда более понятной.
– Хотите верьте, хотите нет – мне без разницы, – вяло ответил он. – Я вчера еще понял, что Тимур кончился как человек. Ну когда он детей душить начал. Мне бы тогда его привалить – но что-то перепугался. Бывает. Я и сам не ангел, только это одно – за неуплату должников плющить, а тут… Он в принципе к нам, как хозяин, нормальный был. Я и не подозревал, что он причащается. Правда, в последнее время «на руки» с Колей бороться любил – я заметил, что даже если проигрывает, то как-то понарошку. Ну а как завертелось все, он и объявил: типа или со мной – или не держу, спасибо за службу. Я было и хотел уйти, да он на Николая зыркнул так, что я понял: никуда мне от него не уйти. Разве что на бифштексы. И ночью хрен уйдешь – ну не спит он, и все! Мало того, мне Колян еще предлагал: давай, говорит, тоже того… причастимся, вон Тимур какой стал из дохлика. А мы ж морпехи – еще круче будем! Только я про нелюдей и до того слышал, а тут еще и Жорик про повадки Хана рассказал, а потом я и сам увидел, что человечина съеденная делает. Не знаю, сколько бы я продержался… ладно, вышло, как вышло…
– А с Индейцем вы как пересеклись? – спросил его Старый, затянув завязку. Бинты промокли кровью, и лекарь команды, вздохнув, начал бинтовать вновь, буркнув: «Шить надо…» Банан тем временем ушел освобождать Крысолова и Варьку.
– А, это уже здесь. Жорик Тимуру рассказал, что он вот, – охранник слабо дернул рукой в сторону Артема, – из этой деревни. Так что по-любому сюда вы все явиться должны, ну он и решил вас здесь подождать. Мы сюда, а здесь эти трое и обретаются: навел их кто-то сюда. Это они растяжки в том подлеске поставили, как раз незадолго до того, как и мы сюда заявились. Сами вас ждали… А потом, как тут Тимур «веселуху» устроил, снимать некогда было. Тут и вы нагрянули. Ну а когда я увидел, во что нелюдь превращается, – он дотронулся рукой до забинтованного лица, – тогда и решился. У меня и так должок перед вами – когда кто-то из вас на том болоте зомбака свалил, а то бы я с вами не разговаривал сейчас. Я, собственно, и поэтому тоже сейчас стрелять начал: не люблю быть должным.
– А батя, – голос у Артема дрогнул, – ну стрелял кто тут, он как погиб?
– А, отец твой был? Вояка, сразу видно, бывший. Мы тогда всех сгонять стали – Тимур приказал. Честно – не знал, что так будет… а он затаился где-то. Хотел, наверное, момент улучить, да и ударить, ну или вас дождаться, предупредить, а когда Тимур людей давить стал – не выдержал, стрелять начал… Думал, наверное, что, может, кто-то убежать сможет, только зря: все равно никто не ушел. Он тогда не только Индейцева хлопца завалил, еще и бандюка одного, дружка Жоркиного какого-то. Жорик его и застрелил. Ну а Тимур потом уж все одно всех кончил…
Старый заканчивал бинтовать охранника.
– Не зомбанусь? – криво улыбнувшись, спросил тот.
– Нелюдь – не зомби, – помотал головой Старый. – У них как-то по-другому все. Вирус там, конечно, есть, но вообще нелюди живые, от них не зомбируются.
– А чего они такие… быстрые? – спросил Артем.
– Там гормоны вроде рулят… – пожал плечами Старый. – Щитовидка там, надпочечники.
– Гормоны, говоришь, – задумчиво протянул охранник. – А, так вот чего он завхоза завалил.
– Да, что он там про тиреотоксикоз говорил? – вспомнил Старый.
– Это у завхоза нашего, Сергея, меня, кстати, тоже так зовут.
– Не поверишь – и меня, – усмехнулся доктор. – Вот то ли дело раньше, когда по святцам называли, – имен куча была, такое разнообразие: тут тебе и Нил, и Ненила, и Прохор с Никанором, и даже Анемподист какой-нибудь. А потом, как мода пошла, так и стали все – Сергеи, Николаи. Потом, кстати, Артемы с Дарьями… Да, так что там про завхоза?
– Ну я с ним контачил немного, он мне и говорил, что, мол, «щитовидка» у него и гормоны оттого высокие. Чудной такой был – глаза навыкате. Блестят все время, будто «под мухой» он постоянно. Николай говорил потом, что Тимур им в последнее время интересовался. А после и привалил. Может, как раз из-за этой болезни? Он потом сразу резко «прибавил» – и в силе, и в скорости. Даже вырос немного.
– Может… – неопределенно пожал плечами Старый. – Их в общем-то толком не изучал никто – в крупных центрах им не удержаться, вычисляют быстро. Самую крупную их группу в первый год еще под Питером разогнали – в Ропше, слыхал?..
– Говорили торгаши, было дело.
– Ну вот с тех пор они по таким вот медвежьим углам и тихарятся. Дойти сможешь?
– Смогу. – Охранник сел, но сразу же его шатнуло.
– Ладно, давай помогу добрести. Артем, ты иди, я тут один справлюсь.
Артем кивнул и пошел к остальным. У Крысолова опять началось кровотечение – все от беготни этой и суеты, понятно. Раненым плечом упираться – последнее дело, да и перевязал его Жорик абы как. Варька как раз меняла повязку – и делала это куда как более аккуратно.
– Артем, Банан, сходите гляньте, что там с Куском… – сказал им командир, сидя на земле.
Артем вообще-то уже и сам туда шел, единственное – обменял-таки ствол на свой родной, вытащенный из кучи прочих стволов, которые покойный Жорик свалил в автомобиль. А точно – как родной он уже стал. Лучше, конечно, хоть с каким оружием, чем без никакого, но вот этот «укорот» – Артем уже словно сжился с ним.
По мере того как он подходил все ближе к тому месту, где произошла схватка пулеметчика с Тимуром, шаги его замедлялись. Не то что он боялся увидеть растерзанное тело Куска, в последнее время он насмотрелся на такое количество смертей, что еще одна, пусть даже и смерть товарища, его уже как-то и не напрягала. Просто надо было принимать естественные меры предосторожности – судя по тому, что нелюди творили с людьми, у Куска запросто могли оказаться разорванными крупные сосуды или повреждено еще что-нибудь, столь же жизненно важное, и мертвец быстро бы ожил. Так что вполне можно было уже на зомби напороться. Вот Банан тоже идет, стережется. Вот бы им раньше так стеречься, а то, раззявы…
…Кусок лежал лицом вниз, уткнувшись головой в забор и неестественно вывернув руку локтем вверх. По-видимому, он затаился здесь, в этом проулке. Наверное, выбирал удобное время, чтобы вмешаться в схватку, тут-то на него и напал сзади Тимур, Кусок даже развернуться не успел. Вокруг головы их товарища расплылась громадная лужа крови – литра три вытекло, не меньше. Как там он сказал – «одним ударом убил». Тоже, наверное, горло когтями пересек. Когда они подошли ближе, лежащий мертвец зашевелился – почуял, наверное, живую плоть и начал неловко, как у них это обычно бывает в первые минуты, пытаться подняться… Рука его, попавшая в щель между жердинами забора, застряла, и зомбак тупо дергался, пытаясь высвободиться. Услышав их, зомби вскинул залитое кровью лицо и «навелся» на них горящим злобой взглядом, все так же молча пытаясь высвободить руку.
– Ну чего стали, блин? – послышался злой свист. – Не видите – рука застряла, а они пялятся… – «Зомбак» протер глаза и спросил уже недоуменно: – А это… чего вы на меня стволы навели? – Потом перевел взгляд на руку, вымазанную в крови, и более обеспокоенным голосом спросил: – А чего тут вообще было-то?
– Кусок! Так ты живой! – радостно заорал Банан, бросаясь к товарищу.
– А с чего мне зомбаком становиться? – удивился тот. Кусок неудачно дернулся и «приложился» рваной раной, оставшейся на месте правого уха, к шершавой жердине. И взвыл от боли. – Бли-и-ин!!! А чего это у меня? Слышу чего-то хреново, и в кровище весь…
– Так ты что, ничего не помнишь? – спросил Артем у него, роясь по карманам в поисках бинта.
– Не, помню, мы со Старым тут шли. Вы по той стороне. А где Старый? – Кусок недоуменно попробовал озирнуться по сторонам и вновь зашипел от боли, ударившись раненым местом. По-видимому, события, произошедшие в последние полчаса, начисто выпали у него из памяти. Артем вообще-то слыхал, что бывает такое после удара по башке. В сериалах, что бабы до Хрени смотрели, постоянно такое было. Хорошо, хоть он только последние полчаса забыл, а не все последние годы, а то попробуй расскажи ему про Хрень от самого начала.
– Башка трещит, – пожаловался тем временем Кусок. – Не, ну правда, что тут было? Да, и где мое ухо? – Он осторожно ощупывал запекшийся сгусток крови на месте органа слуха.
– Тимур на тебя напал, не помнишь? А нас всех повязали… – Насколько возможно быстро Артем и Банан наперебой начали рассказывать Куску о произошедшем.
Тот только ошалело мотал башкой:
– Не, ни хрена, как отрезало. Вот помню только, как Старый отсюда вышел, а потом раз – я лежу, а вы в меня целитесь.
Артем тем временем с тревогой увидел, что вокруг орбит Куска начали набрякать черные синяки, так что глаза его стали заплывать.
– Чего-то видеть плохо стал, – пожаловался тот. – И это – юшка какая-то из носа течет. – Он мазнул рукой под носом и озадаченно посмотрел на палец, смоченный розоватой жидкостью.
– Вот что, ты лежи, не поднимайся. – Артем и Банан уложили громадного пулеметчика, положив ему под голову свернутую куртку Артема, сам же он со всех ног бросился назад, к команде. Вскоре к Куску и Старый подошел – Варька осталась возле раненых Крысолова и Сергея.
– Перелом основания черепа. – Старый озабоченно щупал голову Куска, смотрел на его зрачки. – Ушиб мозга и внутричерепное кровоизлияние – как минимум.
– Да ладно, Старый, я пойду сейчас. Мне расхаживаться надо, я слышал.
– Расхаживаться ему! – возмущенно дернулся Старый. – Тебе сейчас не то что ходить – особо и шевелиться-то нельзя! Давай его куда-нибудь ближе к жилью тащить. Говори, куда лучше, – обратился он к Артему.
В качестве носилок они приспособили тележный борт, стоявший неподалеку. Хорошо, хоть Кусок в сознании был, сам на него перелез. Артем высказал это вслух, но Старый пожал плечами:
– Вот так ногу поставишь, – он согнул лежащую ногу Куска в колене, – руку в сторону отводишь, вторую к ней приводишь, хоп! – Он надавил на колено Куска, и громадное тело неожиданно легко повернулось на бок. – Любого амбала можно так хоть куда перекатить. Его, кстати, и лучше на боку транспортировать – рвота того и гляди начнется… Ай! – Он едва успел увернуться от струи рвотных масс, фонтаном вылетевших изо рта Куска.
– Старый, я не нарочно, – слабо просвистел тот.
– Да ладно тебе, лежи давай…
Чтобы перенести очень немаленького даже Куска, потребовалось трое: Артем ухватился сзади, подошедшая Варька и Старый спереди. Хреново-то как! У кого рука, у кого бочина. И главное, со всей командой так: кто ранен, кто больной – просто гоп-команда инвалидов! С удивлением Артем осознал, что единственный, кто более-менее остался цел в результате всей этой круговерти с бандитами и морфами, – он один, пожалуй! (Ну, ссаженные запястья – это чепуха по большому-то счету.) Разве Варька еще, но она, можно сказать, не в счет. Старый тоже, правда, не ранен, но больной все же: Артем с тревогой заметил, что тот знакомым жестом потер грудь.
Видать, опять та болячка у него обостряется.
Перенесли Куска во двор Кузнеца. У него там навес был, а под ним стол, старый еще такой, из досок сбитый, на него Куска и положили. Артем предложил было в дом занести, но Старый отрицательно покачал головой:
– Особого смысла нет. На дворе тепло, дождя не предвидится, воздух свежий, уход мы за ним обеспечим. А случись что – эвакуироваться отсюда не в пример проще, чем его из дома волочь.
– А он выживет? – с тревогой спросил Артем Старого. – Я вот слыхал, что этот, перелом основания – это сильно опасно.
– Опасно, конечно, но если не нарастет отек мозга, должен выжить. Я посмотрел – вдавленных переломов у него нет, на то, что внутри головы у него гематома – ну опухоль кровяная нарастает, – тоже не похоже. Так что оперировать его сейчас не надо, хотя не исключено, что и это понадобится.
– Так, может, в больницу его, обследовать? – Крысолов подошел сзади и тоже внимательно слушал Старого.
Старый с сомнением покачал головой:
– Ему сейчас покой нужен. Тащить в больницу по здешним кочкам и буеракам за столько километров – точно растрясем, отек усилится, вот тогда – шандец. А насчет обследования… Больше того, что я у него сейчас установил, в этом мире ему мало где установят.
– Это как?
– А так. Рентген ему даст мало что. Как я сказал, вдавленного перелома, то есть такого, который оперировать надо, чтобы он на мозг не давил, у него нет. Даже если у него и есть где-то перелом, он линейный, делать с ним ничего не надо, пусть так срастается. Что еще? Кровоизлияние в мозг – для его установления надо делать люмбальную пункцию: укол в позвоночник с последующим забором спинномозговой жидкости. Только нам это тоже не надо: жидкость вон у него из носа бежит. Все наглядно видно и без анализа. Какое там количество эритроцитов в той жидкости содержится, дело уже десятое. Ну и гематома: инструментально подтвердить ее наличие можно только с помощью компьютерного томографа – коих, как ты слышал, ближе «Пламени» и Минска мы не найдем. Остается делать только то, что и все поколения врачей до изобретения этой навороченной штуки делали, – наблюдать. Смотреть за зрачками, за силой в конечностях, ну за общим уровнем сознания, естественно… В случае необходимости – оперировать. Я это берусь сделать.
– Оперировать? Здесь? На мозгах?! Ты чё, вправду? – недоверчиво спросил Крысолов.
– А чего там, – пожал тот плечами. – Операция эта довольно простая. Первобытные люди ее обсидиановыми ножами делали. Все, что мне нужно, можно запросто найти в деревне, даже здесь, во дворе: дрель, шелковые нитки, нож, спринцовка. Вода. Да, пчел в деревне кто-нибудь держал? – спросил он Артема.
– Держал Парфен, – уверенно ответил Артем. – Только меда же сейчас нет, не сезон еще.
– Да мне не мед, мне воск нужен – кости замазать, чтобы не кровоточили. В общем справлюсь, да и у Вари кое-что с собой есть. А условия для заживления ран сейчас хорошие – гнойного менингита опасаться не приходится.
– А лекарства?
– Фактически ему бы сейчас только одно надо: мочегонное, и то умеренно, чтобы отек мозга снять. Все остальное – больше понтов и наворотов. Каждый год, помню, на конференциях какое-нибудь чудо-средство рекламировали: на прошлой неделе – пирацетам, позавчера – церебролизин, вчера – глицин, сегодня – цераксон. Хотя если бы хоть одно из них было более-менее эффективным, на хрена тогда новые каждый год изобретать?.. Инфузию, конечно, наладить ему можно. Варя, у тебя ж было, кажется? – окликнул он девушку.
– Да я уже и иду, – отозвалась та, шагая к ЛуАЗу, где лежал ее рюкзак. А точно: она же, перед тем как на похороны поехать, собиралась там, в больничке, наверняка кой-чего с собой и захватила в дорогу.
Варя прошла мимо так и лежащего в пыли лицом вниз охранника, убитого Артемом. Артем секунду смотрел на девчонку, а потом его будто током ударило: возле машины лежало одно тело. Трупа Жорика – не было! От места, где лежал «крестовый», тянулась длинная борозда в пыли, обрывающаяся на травянистой обочине. Капли крови были, но не очень много, в основном в том самом месте, где и свалился хитрый бандюган. Ну надо же, из-под носа у команды, гад, ускользнул! Артемом начала овладевать холодная ярость, особенно когда он вспомнил, что ему охранник про батю рассказал.
– Я догоню его, – сквозь сжатые зубы бросил он Крысолову и почти уже собрался броситься в погоню. Он не рассчитывал на чью-либо помощь – да кому и помогать сейчас? Банан разве что, да и то не ходок из него, особенно после того как его больным боком шмякнули. В горячке боя он еще держался, а сейчас вон кривится. За бок держится, серый какой-то, а за этим гадом, может, и порядочно идти придется. Да и здесь люди нужны, хотя бы чтобы за ранеными наблюдать, помощь им оказывать, да и караул поставить нормальный наконец, хватит им уже всех этих заморочек!
…А вообще, и не хотел Артем, чтобы шел за ним кто: его это дело. Только его – и Жорика. На сколько он, интересно опередил его, минут на двадцать, тридцать?..
Слегка пошатнувшись, подошел охранник Сергей. Много крови все-таки потерял, белый как молоко.
– Жорик этот говорил, что неподалеку где-то должны и остатки той группы быть, с которой они сюда пришли. Их там совсем немного, правда, осталось, но…
– Догони его, Артем, – скрипнул зубами Крысолов. – Если он, сука, доберется до своих и они сюда нагрянут, хотя бы человек с десять, можем и не отбиться. Нас сейчас голыми руками брать можно, а с Куском мы далеко не уйдем. Если не догонишь, придется уезжать, конечно, но… ты слышал, что Старый сказал. И в лесу не спрятаться – вдруг и впрямь ему операцию делать придется. Не знаю, правда, как, но берется же…
– Подожди, – остановил его Старый, озабоченно глядя под ноги. – Тут же вроде Индейцево горло было? Сюда его Тимур швырнул?
– Точно, – подтвердил Крысолов.
– А в горле у нас – щитовидная железа, – с расстановкой сказал Старый. – А, да, ты же не слышал, как нам Тимуров охранник про нее говорил, это вроде как допинг для них. Прихватил, сука, наверное: поделился с ним Тимур рецептиком.
– То есть что, мы вскоре получим такого же, как Тимур и Хан?
– Нет. Если продолжит жрать, то конечно. Пока же… Вряд ли совсем такого, но по крайней мере выздоровеет он быстрее нас и будет сильнее и быстрее – на уровне, может, неплохого спортсмена. А у него и так физические данные неплохие. Счастье еще, что трусоват слегка, но и это, наверное, пройдет. Тимур вон каким стал – видно, на фоне «прогресса» – и уровень тестостерона у них растет, агрессивность повышается. Ну и заодно лидерские качества, так что он запросто объединит остатки банды. Не знаю, впрочем, точно – знаю только, что нам хорошего это ничего не сулит. И он наверняка сожрет человечину, если уже не сожрал. Уже то, что он снова к нелюдю прибился, хоть и видел, что с Ханом стало, говорит о том, что он сам решил нелюдем стать.
– Тогда его надо обязательно догнать. Сколько у нас времени, как ты думаешь?
– Да кто же его знает… Если исходить из худшего и он уже начал жевать – пара часов, затем процесс начнется, и его возможности увеличатся, соревноваться с ним станет все тяжелее. И еще – он вполне может решиться на засаду. Хотя он вроде без автомата ушел, я как раз у него забрал, но кто его знает, что у него там с собой было? Может, пукалка какая и осталась. Артема одного нельзя пускать, командир. Я с ним пойду, – решительно сказал Старый.
– Нет! – Артем вскинул голову. – Ты здесь нужен – вдруг и вправду операция понадобится, пока я за ним гоняться буду. А без тебя кто ее сделает? Тем более если вдруг цепанут тебя. Да и больной ты, я же вижу. А я справлюсь. Я здесь все вокруг знаю. Я возьму его.
– Хорошо… – Крысолов помедлил, потом взял Артема за рукав куртки: – Если за пару часов его не догонишь, возвращайся назад. Потом это станет уже опасным. Тогда будем сниматься отсюда и уезжать. Для Куска риск, но лучше так. А если ты не придешь, тоже снимаемся и уходим. Вот так, короче. А потому – удачи, ну и сам смотри.
Артем кивнул. Быстро распихав по карманам разгрузки несколько запасных магазинов и глотнув воды, он быстрым шагом двинулся в ту сторону, куда, похоже, сбежал «крестовый».
Выручала все та же пыль и капли крови, периодически падавшие на землю. По-видимому, бандит, улучив момент, когда они кто чем занималсь, ужом прополз на противоположную сторону улицы, а там уж – за забор и вниз, к логу с ручьем. После того как он скрылся из виду развесившей уши команды, ему уже не надо стало ползти, и он мог, не особо скрываясь, добраться до ручья и густых зарослей лозняка возле него. На другой стороне лога уже начинался сосновый лес. Теоретически Жорик мог, конечно, затаиться в лозняке, и там одного Артема ему было бы скрасть проще простого, если бы он сдуру туда сунулся. Ну так нема дурных: Артем перешел ручей в стороне, благо там и переходить было легче, не так топко, и вышел на другой берег. Там, быстро поднявшись на склон ложбины, он с удовлетворением обнаружил следы, как раз напротив того места, где Жорик и должен был спуститься к ручью. Судя по всему, «крестовый» пер напролом, строго по прямой, не выбирая более легкого пути, а стремясь лишь максимально увеличить расстояние между собой и возможными преследователями. Ну собственно говоря, а чего ему в лозняке высиживать?
С учетом того, что он толком не знает, сколько людей на его поимку отправят, так оно и правильно, решил Артем, слегка поразмыслив. Будь их хотя бы трое-четверо боеспособных и затаись бандит в этих зарослях, выщемить его там не проблема, с этого вот бока зайти, одного здесь сверху поставить, а остальные, хоть бы даже и в паре, прочесали бы этот лозняк частым гребешком. Так что на этот момент Жорик поступил правильно – знать бы только, осознанно он это сделал, прикинув варианты дальнейшего развития событий, или просто пер с перепугу куда подальше. Лучше бы, конечно, второе – с ошалевшим от страха бандюком справиться легче. Но, поразмыслив слегка, Артем недовольно скривился: не танцевался у него совсем уж боязливый Жорик. Скорее хитрый и осторожный – вот это вернее. Да и последнее это дело – врага недооценивать: вон и сегодня в деревне этому подтверждение было – что у них, что у Индейца, что, впрочем, и у Тимура с его шайкой.
На пустом месте твой соперник может тебе «козью морду» сделать, в то время как ты уверен, что как раз наоборот, это ты ему ее делаешь. Так что Артем удвоил внимание. Двигаться он по-прежнему старался быстро, однако за всем окружающим наблюдал внимательнее, чем на глухариной охоте. Впрочем, он и двигался сейчас почти как на ней: короткая перебежка по открытым участкам, замереть, обшаривая взглядом пространство перед собой, посмотреть следы, наметить следующий участок маршрута – и опять. Да и на деревья тоже смотреть, не забывать – так же, как и на охоте. Только если на охоте, не вовремя сунувшись, когда уже замолкло горловое «кх-х-х-х-х» глухаря, самое плохое, чего можно ожидать, – это удаляющееся хлопанье крыльев несостоявшейся добычи, здесь же можно и кой-чего похуже словить. Не то чтобы он ожидал, что Жорик, как в каком-нибудь боевичке, походя так соорудит ему какую-либо ловушку типа капкана какого, с выструганными деревянными зубьями. Артем помнил, сколько времени у него ушло на то, чтобы в первый раз петлю на зайца правильно поставить, и это при том еще, что петля у него с собой была, готовая. А там за десяток минут преследуемые умудрялись соорудить такой безотказно работающий механизм, да еще и стопроцентно убийственный, что только диву оставалось даваться. Нет, скорее можно было ожидать, например, прыжка с какого-нибудь удачно расположенного дерева. А чего? Рысь вон, помнится, на пятаке чуть больше тарелки умудрилась спрятаться, в буреломе том… Да, а заяц в его петлю так и не попался тогда, хоть и правильно он ее поставил.
Следы начали заворачивать влево, скоро к ржаным полям они выйдут. Можно, конечно, было подумать, что Жорик решил повернуть, а потом выйти на свой след, типа как зверье иногда делает, но, поразмыслив слегка, Артем догадался, что это вряд ли: хоть и хитрый «крестовый», а все же не настолько. Тем более что, свернув, след шел дальше по прямой, не стремясь замкнуться в круг. Так что Артем решил опасаться не этого. Гораздо больше его насторожило то, что походка преследуемого им бандюка стала более уверенной, четкой. И если в начале преследования он по крайней мере один раз видел примятую траву – место отдыха Жорика, то теперь ему такие места не попадались, хоть устать раненый Жорик по идее должен был бы сильнее. И крови он давно уже не видел. Само прекратилось, или?.. Ох, не зря он там, видать, останавливался…
Артем озабоченно глянул на часы: игра в догонялки длилась уже час, а толку – ноль. Если он и дальше будет вот вслед бандюгану бегать – он его хрен догонит. Времени оставалось все меньше для того, чтобы возвратиться в срок, пока там Куска не потащили. Однако, взглянув в очередной раз на следы, Артем повеселел. Идя вот так вот дальше, Жорик неминуемо должен был бы упереться в Синюхино болото. Оно сначала только, кажется, проходимое, а потом чем дальше, тем все более топкое, и каким ты нелюдем ни будь, а через него хрен пройдешь – если, конечно, пути не знаешь. Да там и с путем-то… Утонуть не утонешь, а по пояс в грязи будешь ползти, как улитка, и чем дальше – тем медленнее. Так что наверняка возвратится он и пойдет вправо. Вправо – потому как влево болото длинный «язык» выпустило и тоже топкий. А потому Артем решительно свернул со следа и двинулся, срезая угол, к тому месту, куда бандит неминуемо должен был бы выйти. Он мчался, не жалея сил: сейчас все зависело от того, как долго будет переться в болото Жорик, как скоро он сообразит, что дальше хода ему нет, и назад не вернется. А потом вправо повернет. Повернет, повернет – ну не хотелось Артему верить в то, что Жорик по своим следам назад пойдет. Гормоны, там, не гормоны, а должна у него осторожность быть, и не захочет он против всей команды выступать.
Опушка леса – если не знать, так и не найти здесь можно было… Густой можжевельник настолько плотно рос, что казалось, его стена будет продолжаться еще неизвестно сколько, безо всякого просвета. Но стоило лишь пройти еще несколько метров, и его заросли кончались, почти сразу же заканчивался и лес, а дальше уже раскинулось ржаное поле, по которому ветер гонял зеленые волны. Рожь, вымахавшая довольно высоко, начинала цвести, все колосья уже были обметаны пушистым налетом. «А хороший хлеб будет у деревни в этом году! – невольно отметил Артем и с мысленным вздохом поправил себя: – Был бы». Убирать его уже не ему, как там дальше ни выйдет. Вот здесь, в этих можжевеловых зарослях, и подождет Артем. Вот-вот должен бандюган на него выйти – вон оттуда, где редколесье, а дальше поляна: мужики там лес пилили, и пространство на сто метров просматривается. Места, кстати, все знакомые – именно тут они тогда тех «крестовых», что Верку снасильничали, догнали. Так что на всякий случай здесь стать ему надо, посмотреть только, все ли в порядке. Не помешает страховка… Он несколько раз глубоко вздохнул носом и принялся терпеливо ждать.
Прошла одна минута, другая, но никто не появлялся из того участка леса, где, по прикидкам Артема, должен был пройти Жорик. Он мысленно опять «пробежался» по маршруту «крестового» и отрицательно качнул головой. Да нет, некуда ему идти, кроме как сюда. Ну разве что в болото глубоко залез, выбраться не может. Ну или самый неприятный вариант – все-таки бандит не побоялся возможной встречи с командой и сейчас идет где-то там, пока Артем тут неизвестно чего дожидается.
А вдобавок с Артемом начала какая-то хрень твориться: зачесалось в носу, потом стали слезиться глаза, и тоже в них резь появилась. Потом возникла течь из носа, да так – с каждой минутой все больше и больше, ручей прямо. Артем попробовал протереть глаза, но стало еще хуже, веки начали опухать, и слезотечение тоже усилилось. Похоже было вообще-то на то, как тогда, когда на деревню «крестовые» напали, – как ее батя назвал? Аллергия, точно. Только он говорил вроде, что это на тимофеевку. А откуда тут тимофеевка? Ой, блин, а серьезно его прижало! В заплывших глазах у Артема все двоилось, а вдобавок еще и свербело в носу невыносимо, чихнуть хотелось просто до ужаса. Он и так уже терпел из последних сил, а из-за этого свербежа глаза аж вверх, под веки закатывались. Вот Васек, помнится, чихал как-то бесшумно, в нос: ловко так он умел – напряжется, дернет головой – и только воздух выдохнет. У Артема же так никогда не получалось, сколько ни пробовал. Он уже хотел упасть на землю и в мох чихнуть – только тут-то ветки на дальнем конце поляны и шевельнулись.
Все же, наверное, не «лесной» был Жорик. Вон как в болотной грязи изгваздался – по пояс влез, пока не сообразил, что прохода впереди в болоте нет. И опять же – на поляну выскочил и попер дуриком через нее. Как в каком-нибудь кино, надо было бы Артему с этого конца поляны выскочить и что-нибудь грозное Жорику прокричать – типа, пришел твой конец, проклятый злодей, я отомщу за отца… ну или еще какую-нибудь фигню, а потом на этой поляне драку устроить. Только опять же – не для него эти игрульки детские. Вот сейчас поближе Жорик подойдет, тут и стрелять его надо, без слов лишних. Артем в очередной раз вытер слезящиеся глаза рукавом и стал ждать дистанции верного выстрела. Куда же все-таки он ему попал тогда?
Ага, Жорик приостановился, повернул голову в ту сторону, откуда только что вышел, и стал вслушиваться – тут и стало видно, что с правой стороны у него голова в кровянке. Зацепил, зацепил он его тогда – да, жаль, не сильно. Ну ничего, это не по зомбаку стрелять: здесь и по корпусу можно отработать. Артем попробовал прицелиться и с испугом понял, что не может толком этого сделать, – так все плыло перед глазами. Он вновь протер глаза и попытался взять на прицел фигуру бандюка. Эх, ближе бы чуть-чуть… Может, подождать, пока не подойдет? И тут Жорик внезапно изменил направление движения и стал удаляться от Артема. Опасаясь, как бы бандюган и вовсе не ушел с линии огня, Артем нажал на спусковой крючок. Если бы не эта внезапно навалившаяся слезливость и свербеж в носу – он попал бы, точно попал бы, а тут, едва выстрелив, скрипнул зубами: сразу понял – мимо. Из-за все той же слезливости даже не понять было, куда же ушла пуля. Ясно, что Жорика она даже не задела. После промаха Артем ожидал, что Жорик бросится наутек, в ту же рожь хотя бы, а там ищи-свищи его, но, к его удивлению, тот бросился не наутек, а в его сторону! Ну тем лучше: он в очередной раз мазнул рукавом отчаянно зудевшие глаза, перевел предохранитель на режим автоматической стрельбы и выпустил короткую очередь в набегавшего врага. Вернее, попытался выпустить – потому что автомат выстрелил только один раз, а потом его банально заклинило. Что тому было виной – козни злых духов или просто уличная пыль, в которой автомат сегодня всласть повалялся, гадать было некогда. Время будто замедлилось и текло в разных потоках: Жорик двигался все так же быстро, Артем уже видел кровожадную ухмылку на лице набегающего бандита, а вот его правая рука, передергивавшая затвор, как раз двигалась медленно, будто улитка. Вот так же медленно вылетел патрон и кувыркаясь полетел в можжевеловый куст справа от Артема, пружина неспешно и плавно послала затвор вперед… а Жорик был уже метрах в двадцати… вот так же медленно руки приподняли автомат и приложили его к плечу… а Жорик одним прыжком перепрыгнул какую-то канаву и был уже совсем рядом… а Артем все еще прикладывался, под ногой Жорика хрустнула тонкая жердина, стоявшая наклонно к земле… и время вновь потекло обычно. С тугим звуком щелкнула тетива самострела – и тяжелая стрела с зазубренным наконечником, откованным покойным Кузнецом, вошла Жорику в низ живота, остановив его бег. Все же правильно Артем выбрал место для засады – на этой звериной тропе.
Жорик удивленно взглянул на толстое древко стрелы, торчащее у него где-то ниже пупка, попробовал даже схватиться за него обеими руками, но тут ноги у него подломились, и он сначала опустился на колени, а затем медленно завалился на мох. Рот его судорожно раскрывался, Жорик глотал воздух, но было видно, что дыхания как такового, у него и нет. Глаза бандита на внезапно побелевшем лице закатились куда-то вверх, так что видны остались только белки.
«Артерию перебил, хотя и так сдох бы», – удовлетворенно-спокойно подумал Артем и осторожно вышел из своего укрытия. Магазин он на всякий случай сменил на новый. Не доходя до умирающего бандита нескольких шагов, остановился, тщательно выцелил ему башку и всадил в голову почти уже затихшего Жорика две пули. Автомат на этот раз не подвел, голова расселась как горшок с прокисшим творогом. Вот теперь – надежно. Или, может, добавить пару-тройку выстрелов? Нет, хватит – Артем подошел ближе и, критически осмотрев тело Жорика, совершенно спокойно повернулся к нему спиной. Теперь он был уверен, что дело сделано, и сделано правильно. Собственно говоря, теперь можно было бы и в деревню, к команде возвращаться, но оставалось одно дело: за собой надо было убрать.
Артем раздвинул кусты и подошел к схороненной в кустах заначке. Мертвый кавказец вытаращил на него буркалы и ощерился беззубым ртом, дергаясь всем телом на колу. Культяпки рук потянулись к Артему – ага, хрен тебе. За тем и обрезали. А все-таки прав Кузнец тогда оказался, еще в первый год: кабаны, после того как кто из стада зомбанется, – на это поле уже не ходят. Вот и тогда: заначку сделали, свинка зомбанулась – и все, как отрезало, больше потравы на этом поле не было. Была опаска, правда, что из свиней дикари получатся, но и тут Кузнец угадал – они вслед за стадом куда-то уходили, а свиньи уж потом как-то с ними сами разбирались. Ну самострел настороженный на всякий случай все же держали. Артем потянулся и снял уже разряженный арбалет, ловко прилаженный за зомбаком, так что стрела проходила через его горло и была нацелена как раз на кабанью тропу. Не зря он тогда учился петли на зайцев ставить, вот и не подвело его умение. А то – капкан из подручных средств… Они тогда несколько часов провозились, пока не получилось все как надо.
Артем вздохнул: арбалет был хороший, надежный, может, взять с собой?
С патронами, может, и напряг когда-нибудь выйдет, а стрелу всегда смастерить можно. А уж зомбачьей слизи – везде пока достанешь. Подумав немного, он хмыкнул и все-таки отложил арбалет в сторону, после чего, отступив, разнес и этому бандюгану голову. В лесу мусор оставлять нельзя – это батя ему тоже вдолбил. Этот урожай белореченцы, конечно, уберут – ну и ладно, не будет им Артем подлянок оставлять, хотя и стоило бы. Ну а дальше пускай сами за своим новым полем смотрят.
А вот почему, интересно, у лежалых зомбаков слизь какая-то внутри?

– …Да попал ты ему в голову, я сам видел, – с досадой произнес Крысолов. – Видно, вскользь пришлось. Потом засуетились все. Ну и психология подвела немного – у Хана вон мозги наружу, у Тимура – тоже. У охранника – сквозная дырка в голове, ветер гуляет, рядом Жорик лежит – тоже голова в крови. Вот и сработал стереотип: раз трое – упокоенные, а четвертый похож на этих троих, значит, тоже упокоен. Вообще много ошибок совершать стали, – задумчиво сказал он, – и тогда в больнице, и здесь вот – два раза подряд. Повязали они нас «по-детски». Нет, точно завязывать надо с охотой. Вот и Индеец тоже это доказал: лимит везения ограничен. Так что оседать надо.
– А ты все же здорово Тимура довел, – признал Артем. – Так его разъярить, чтобы он из себя вышел… А потом из такой ситуации выкрутиться…
Глаза у него, после того как Варька засадила ему в руку какой-то дряни, слезиться перестали, и нос прошел. Спать от нее, правда, немного хотелось, но не сильно, так что он вполне еще мог вести беседы. Старый сказал, что у него, скорей всего, «поливалентная аллергия» – не только на тимофеевку, но и на рожь. Так что, может, и к лучшему, что он с командой пойдет. Уж какой из него хлебороб теперь, с аллергией этой.
Крысолов недоуменно посмотрел на него:
– Да ты что, Артем! Какое «выкрутиться»? Нам повезло невероятно, фантастически повезло, что мы, как ты говоришь, «выкрутились». Я и правда Тимура старался до белого каления довести, но только для того, чтобы он нас прикончил быстрее, а это уж чистая везуха, что так вышло все с Ханом и Индейцем, ну и ты опять, можно сказать, нас спас. Вот если кто и «выкрутился», так это ты. Я и не представлял, что так руки можно вывернуть.
– А внутри у зомбаков не просто слизь – какой-то сложный коллоид. Он препятствует их высыханию, – вмешался Старый. – Это еще в первый год выяснили, когда стали находить запертых зомбаков. Стоит такой упырь где-нибудь за стеклом, в будке охранника – и по стеклу этот коллоид, который у него из тела проступает, размазывает. Так ведь в принципе у обыкновенного мертвяка никакой слизи  в теле нет.
– Так это обыкновенные. Их мухи едят, – вздохнул Крысолов, – в книжках, что до Песца писали, зомби поголовно все ходили с «…личинками, шевелящимися в глазницах». Эх, если бы оно и вправду так было, за одно лето проблема мертвяков была бы решена: уже в первую осень от большинства трупов, находящихся на свежем воздухе, остался бы чисто объеденный опарышами скелет. И это при том, что мозги они у покойников сожрали бы в первую очередь.
– Я вот все о нелюдях думаю, – неловко сказал Артем. – Вот и Тимур, и Хан, и Жорика я видел… Все же эффект от этого есть. Ну и чего – как средство последней надежды, может, и нам все же стоит взять это на вооружение… Ой! – Он помнил вообще-то, что рука у Крысолова была тяжелой, но что настолько … И это еще левой…
– Ты это, Артем, лучше всего забудь, – по-отечески посоветовал ему Крысолов, будто и не отвесил ему только что увесистую затрещину. – С этим «а может…» пропало столько народу – и сосчитать невозможно. И это не только людоедства касается, а и всего прочего: начиная от употребления спиртного на работе и непередергивания затвора при разборке автомата, – ну и всем остальным кончая, а в данном случае это прямой путь к погибели. И даже не потому, что больше нескольких лет никто из нелюдей не живет – ты сам видел, чем кончил Хан, – а и потому… ты сам говорил, что Жорик на тебя кинулся. А в принципе – не знал ведь, что у тебя автомат клина дал, не знал, что ты один. И все равно: буквально за несколько часов он «осмелел» настолько, что без раздумий бросился на опасность. А в результате – получил стрелу в брюхо, хотя раньше ушел бы в ту же рожь – и был бы жив. Да и с Тимуром в общем-то та же картина. Нелюдь – сам себе рукотворный мутант, и как любой мутант – нежизнеспособен. Подавляющее большинство из них катастрофически быстро теряют способность взвешивать риск и отказываться от него в случае необходимости. Теряют способность бояться, если хочешь. А ведь эта способность – чувствовать страх – важнейшая для человека. Его даже зомби и морфы чувствуют. Между прочим, сейчас почти не осталось собак бойцовых пород – всяких там доберманов и бультерьеров. – А почему? Они ведь тоже мутанты, – сам себе ответил командир, – которые выводились для того, чтобы драться – в любой ситуации, так уж у них инстинкты человеком специально затачивались. И когда обыкновенная дворняга с воем бежала от зомбанутого бомжа, потому что умела бояться и понимала, что этот противник ей не по зубам, – бультерьер на него смело бросался, грыз, рвал тело в клочья, пока его самого не кусали – всего-то один раз. Так и нелюдь – у него прокатит раз, прокатит два, он выиграет на своей неестественной смелости несколько схваток, но в итоге он всегда проиграет людям . А ступив на эту скользкую дорожку, невозможно на ней удержаться: только вниз. И кстати, ты знаешь о том, что нелюди бесплодны?
Старый кивнул:
– Помнится, я слышал, что в Испании породу лошадей вывели. Дрессировке поддаются изумительно, всякие трюки для конных соревнований выполняют на «ура», но та же картина: потомство нежизнеспособно. Что-то в этом есть, по-видимому, природа отбраковывает все, что слишком неестественно. Может, Дмитрий прав, и «шестерка» тоже когда-нибудь концы отдаст.
Со двора Кузнеца вышла повеселевшая Варька:
– Пришел в себя, судороги больше не повторялись. Ориентирован в месте, времени, ситуации.
– Ну если так и дальше пойдет – того и гляди, через несколько дней двинемся, – обрадованно сказал Старый.
Оставалось в общем-то одно…
В доме Кузнеца Артем нашел хорошую бензопилу. На основание костра пошли несколько смолистых бревен, которые Кузнец заготовил еще прошлой зимой: хотел нижние венцы сруба поменять, да так вот и не успел. Артем не в первый раз уже ладил костер, так что знал, как правильно его сделать, – нижний слой бревен, слой досок, тела, перевязка, ветошь с солярой, еще доски… вот только костер получился таким большим…
Старый предлагал похоронить или сжечь тела убитых нелюдей и бандитов отдельно, но Артем равнодушно пожал плечами: какая разница в общем-то? Хоронить все равно по-любому надо, а работы больше. И так два упокойника в лесу лежать остались. А людям все же здесь жить – хоть каким, хоть и тем же белореченцам.
Костер ладить опять-таки пришлось ему одному, считай, но он этому был даже рад: за последние дни ему страшно надоела вся эта стрельба, так что он даже радовался физической усталости и тяжести в мышцах лишь оттого, что надо было просто пилить, носить. Ну и кроме того, вся эта работа позволяла отвлечься.
Он заплакал, только когда под вечер костер вспыхнул ярко-оранжевым пламенем. Прежде чем он прогнал своим жаром и страшным запахом на другой конец деревни живых людей, Артем успел постоять возле него. Слезы текли по его щекам, и он, не сдерживаясь, плакал во весь голос. В огне погребального костра сгорали не только его односельчане, отец – сгорало его детство, вся его прошлая жизнь, которая уже никогда не будет такой, как прежде. Все, что случится с ним потом, будет другим, а этого – не будет больше никогда: вечернего стрекота кузнечиков августовским вечером, когда солнце уже село и вечер голубым покрывалом окутывает почти уснувшую деревню. Теплого запаха жилья, когда ночью подходишь к деревне и из стылой, сырой низины поднимаешься на холм, а волна теплого воздуха обдает и сразу согревает продрогшее тело. Сладковатого, с горчинкой, вкуса лозовой коры, когда зубами обдираешь веточку, чтобы сделать вешку-кукан для рыбы. Крепкой, шершавой руки отца, теребящего тебя по волосам и рассеянно хлопающего по спине: «Ну ладно, иди. Работать надо». Даже этой мягкой пыли – уже не будет. Будут другие вечера, другое жилье, а в нем – другие руки, теплые и прохладные, жарко обнимающие и крепко жмущие ладонь. Другие вкусы и другие запахи. Будут другие дороги, и другая пыль станет оседать на твоих ботинках… Но не эти.
Этих – не будет никогда.

Эпилог

Костер горел всю ночь. Собственно, высокое пламя отполыхало быстро, и потом только жаркие угли до утра делали свою работу. По прошлым разам Артем знал, что от тел почти ничего не останется, только небольшая кучка пережженных костей, на которые не позарится никто и которые можно будет захоронить даже не очень глубоко. Слезы он выплакал еще вечером, за ночь прошла и успокоилась боль, куда-то подевалась щемящая тоска.
Раненые тоже смотрелись лучше. Кусок вообще выглядел бодрым, хотя, пожалуй, в этом походе больше всех досталось ему – и тогда, в том подземелье с морфиней, и сейчас вот. Тем не менее пулеметчик был довольно бодрым, несмотря на заплывшие черным глаза. Подниматься ему Старый еще не разрешал, однако сказал, что если за пару дней не наступит ухудшения, самое страшное будет позади, и можно будет потихоньку думать, как перебраться куда-нибудь поближе к цивилизации.
Возвращаться в поселок, правда, не хотелось никому – ни команде, ни охраннику Сергею, и тем более расхлебывать ту крутую кашу, что явно начинала завариваться в этом отдаленном краю. Так что все единогласно решили до полного выздоровления раненых остаться здесь, в деревне.
За все время, пока команда оклемывалась, их не побеспокоил никто: ни зомбаки, ни бандиты, ни вояки. Один раз Артем видел крутнувшихся вдалеке белореченцев, но те, лишь завидев, что в деревне есть живые люди, да еще вооруженные, больше не казали к ним и носа.
На свежем воздухе да на свежих харчах раны заживали быстро, так что не прошло и трех недель, как Кусок вышел на своих ногах из дома и от души потянулся во весь рост. Потом поднял с земли булыжник да и запулил им аж через три огорода. У Банана и Крысолова их раны зажили еще раньше, и даже Старый совсем перестал потирать свою грудь. Сергей-охранник же обзавелся устрашающего вида сине-багровым шрамом через все лицо.
Сергей больше всех и удивил Артема, когда они потихоньку начали решать, когда собираться в дорогу.
– Я, пожалуй, здесь останусь, – заявил он. – Место здесь хорошее, тихое. Надоело мне что-то на других работать, тем более что прибытка с этого я не сильно получил. Может, на себя – лучше выйдет. Может, женюсь даже.
Артем вообще-то остался рад, что жизнь в его деревне не умрет. И хоть он уже смирился с мыслью, что все васильевское этим белореченцам пойдет, а все же пусть, если и придут они на эту землю, здесь хозяин будет и не даст разгуляться им тут по принципу «что хочу, то и ворочу». Тем более хозяин, которого так запросто не взять: вон, один вид чего стоит. Поглядишь – и уже страшно, и неохота с таким отношения портить. Так, видно, и решили белореченцы, к которым они все-таки заехали. Так внезапно вспыхнувшая в этих местах война больно ударила и по ним: Белореченка тоже потеряла около десятка человек – сначала в стычках с остатками отряда Хана, а потом неожиданно объявившийся морф в одну ночь истребил целую семью и исчез так же внезапно, как и появился.
Так что аукнулась белореченцам их зависть, еще как аукнулась. Верно говорят: не рой другому яму. Ну в общем, порешили, что белореченцы помогут Сергею с уборкой урожая и так, если надо чего, и даже на хлеб претендовать не станут. Пара молодых семей даже к нему жить попросилась, в Васильевку. А чего? Чем свой дом строить – вон их сколько в деревне осталось, со всем добром. Все оружие, что было в деревне, и даже большую часть трофеев они тоже оставили Сергею. Он вообще неплохим парнем оказался, так что у Артема возникла надежда, что, может, и он когда-нибудь сможет вернуться сюда, и не на заросшие бурьяном развалины. Тем более что Сергей собирался по осени по-тихому смотаться в поселок и пригласить еще сюда кого-нибудь. Может, и получится что у него, особенно если и впрямь вояки там гайки начнут заворачивать. Все же здесь потише будет. Новую империю в Васильевке, конечно, не построить, а вот нормальную, спокойную жизнь – может, и выйдет. Урбанизация – она, конечно, урбанизацией, а все же лучше в деревне живым на Симонихе рыбу ловить, нежели пули в грудь, неизвестно за что. Ну и посоветовавшись, они также отдали Сергею и часть их заработка – в таблетках.
Крысолов же тоже поговаривал об оседлом образе жизни, но чем дальше, тем все меньше. И что-то подсказывало Артему, что фермер из него вряд ли выйдет. Так что Артем совсем не удивился, когда однажды застал его и Банана увлеченно разглядывающими карту какого-то города.
– Да точно, командир! Там такая же батарея, ну чуть меньше, может, чем та, что на Аляске у американцев стояла. Она еще могла целый город обеспечивать – в случае экстренного отключения электричества. Я слыхал, собирались туда по зиме.
– Сходить, что ли, напоследок… – Крысолов, по-видимому, уговаривал сам себя. А Артем подумал, что видеть своего мужа Варька будет все же нечасто, потому что этот «напоследок» может растянуться и на всю жизнь. Ну или как вариант, вместе с ним ходить во все эти походы. И вроде бы она ничего не имела против такой жизни. А еще один доктор команде не помешает никогда, мало ли что с тем же Старым в очередной раз случится.
Отъезд был запланирован на утро. Все вроде упаковано, все собрано, проверено и почищено, а все равно времени не будет с утра. Так что Артем еще с вечера сходил на кладбище. Там, батя говорил, еще его прапрадед лежит, вместе со своей женой, а может, кто и раньше прапрадеда. А вот прадеда нет – где-то под Сталинградом он. Дед есть, а теперь и батя. Он сам-то, интересно, где упокоится? Мысль такая, впрочем, мелькнула у Артема в голове – и прошла. Молодость брала свое, и, несмотря на то что мир, в котором он оставался жить, был по-прежнему жутким и смертельно опасным, это был его мир. Другого у него просто не было, и ему, одному из многих, предстояло постараться сделать его хоть немного более чистым и безопасным.
Он не считал себя героем и искренне полагал, что куда как больше этого звания заслуживали другие члены команды. Ну или хотя бы та биатлонная сборная, что легла в полном составе, отражая прорыв из Китая: рассказал ему Крысолов про этот случай, – в первый год еще случился. Как там того стрелка звали, от него только снайперка осталась оранжевого цвета? Вот они – герои. А он – он просто старался выжить, как и все живое на этой земле.
Все ведь на этой планете хотят выжить…

Март 2012 

Рассказы

Дополнительный этап

Дом был старый, добротный, сложенный из толстых сосен. Наверное, прапрадед Коржика построил такой же: чтобы и сыну хватило, и внуку потом, а может, и правнуку досталось без особого перебора бревен, разве что нижние венцы заменить. Те хоть и с осмолом, а все равно подгниют лет за сто. Сам-то Коржик не видел этого дома, а вот отец, говорил, по молодости еще ездил с дедом в деревню и наблюдал тот дом своими глазами. Так что потом с удовольствием показывал, какой толщины были бревна в прадедовском доме, сводя руки обручем над выкаченным вперед животом. (Было похоже, будто отец нес на животе бочонок с пивом, до которого был великий охотник, и вдруг выронил.) И здесь тоже: вон какие лесины на потолок пошли, на пол – чесаные топором, никаких рубанков, а тем более циркулярок и бензопил. Кондовое такое все, сверху донизу, потому и крепким получился, вот и не может к ним оборотень залезть.
«Оборотень» – это так его Коржик назвал. Может, их правильно по-другому называть, он не знает. А так – сильно похож, как раз на того, которого он в кино видел буквально в этом году, только без шерсти. В кино они с Ленкой ходили, на 23 февраля, Ленка тогда, дурочка, боялась сильно, к нему прижималась. А меньше чем через месяц – получите фильм ужасов с доставкой на дом. Не заказывали? Извините, уже уплачено…
Дом крепкий, а все же не крепость и не сейф. Коржик с тревогой посмотрел на потолок: там что-то тяжело стукнуло, с немыслимой быстротой переместилось из одного угла чердака в другой, на тяжелый стол, придвинутый к двери, посыпалась сверху какая-то желтая пыль. Наверху все вроде стихло, и он попробовал осторожно подойти к окну, чтобы выглянуть наружу через узкую щелку. Половица под ногой предательски скрипнула, Коржик аж скривился. И тут же вжал голову в плечи: на дверь, ведущую в сени, обрушился мощнейший удар, еще и еще, стол, подпирающий дверь, даже вздрагивал… потом опять все стихло. Он сглотнул горькую вязкую слюну и вновь осторожно двинулся к окну. Дом был чем еще хорош – у него имелись ставни. Не какие-нибудь декоративные накладочки из фанеры, а настоящие добротные щиты, надежно закрывающие окна. Дубовые, с длинными коваными болтами, которые надо было продевать сквозь стену и закреплять специальной полосой – так, что не выдерешь! – они делались давно умершим мастером в те времена, когда люди понимали, что мир за стенами дома – опасен! Опасный мир за стенами дома мог стать смертельно  опасным в любое время, особенно ночью, и потому каждую ночь ставни наглухо закрывались, надежно пряча обитателей дома от всего, что могло на них покуситься, до рассвета, а надо – так и больше. Это потом уже мир обманчиво притворился надежным и ничуть не страшным, убаюкивая всех живущих ложным спокойствием, – так львица в саванне встает и, лениво переставляя ноги, идет в сторону стада зебр, даже не именно в их сторону, а как-то вроде и вбок. Совершенно не интересуясь ими. Вроде как. Ей просто захотелось прогуляться именно вот здесь, неподалеку. Паситесь, паситесь, полосатенькие… И даже если зебры, которые каждую неделю натыкались на не доеденные падальщиками вельда останки своих вчерашних друзей по стаду, все равно попадались в эту ловушку вновь и вновь, что уж тут было говорить о людях, на памяти нескольких поколений которых в этом сибирском краю не происходило ровным счетом ничего опасного. Даже война прокатилась далеко от него, проявив себя разве что мертвящим белым снегом похоронок. Люди расслабились и перестали закрывать ставни, ржавела ковань болтов, за постоянно распахнутыми щитами деловито плели свои сети пауки. Нынешние хозяева дома не раз и не два подумывали, чтобы вообще убрать ставни, и не срывали их только из-за неохоты возиться с крепко сработанным изделием. Тем не менее мастер, сработавший ставни, свое дело знал, как знал и то, что мир может притвориться  безопасным. И когда он, глухо рыча и капая кровью с оскаленных желтых клыков, дыша гнилым смрадом раскопанной могилы, рванулся в сторону оцепеневших от ужаса людей, ставни не подвели своего создателя, мирно спавшего на погосте. Наглухо захлопнувшись и спрятав за своими створками двух детей, они с честью выполнили свое предназначение даже после стольких лет бездействия. Вот только не у всех в этом мире был такой дом с такими ставнями…
Коржик, стараясь даже не дышать, выглянул в узкую щелку между захлопнутыми ставнями. Видно не было почти ничего, и он попробовал сместиться чуть вправо, силясь рассмотреть, что же там творится на засыпанном снегом дворе. Справа ничего, кроме краешка забора, не было видно, и он сдвинулся влево. Там видно было, только лучше бы не было: в поле зрения попала окровавленная рука. По синему рукаву куртки он понял, что рука – тети Зои: она не успела убежать, когда мертвец из-за сарая вышел прямо на нее, только ему успела крикнуть, чтобы прятался в дом. Рука медленно поднялась и с силой хлопнула по створке ставня, затем, шурша осыпающейся шелухой старой краски, поползла вниз, потом опять стало тихо. Теперь и слева ничего не стало видно. Коржик осторожно выдохнул в сторону и, стараясь не скрипеть предательской половицей, вернулся к кровати, на которой лежала пышущая жаром Ленка.
Он осторожно провел по ее лбу кончиками пальцев: ух ты, какая горячая! Впрочем, даже и так было видно, что у Ленки температура запредельная: пальцы ощутили тепло задолго до того, как приблизились к сухой коже. Он смочил водой полотенце, лежавшее рядом, и положил его Ленке на лоб, затем попробовал напоить девушку из поильника – старой плоской синей кружки с надписью «Кисловодск». Хорошо, нашлась здесь такая – видно, кто-то из бывших хозяев дома попал с оказией на знаменитый курорт. А может, так, кто подарил… Ленка приподнялась, не открывая глаз, проглотила несколько глотков из трубочки, вделанной в ручку кружки, и бессильно откинула голову на подушку. Дышала она шумно и тяжело, слышно было, как в груди что-то посвистывает с каждым вдохом… На его вопрос, не хочет ли она поесть, так же не открывая глаз, помотала головой. Больше сделать чего-либо он не мог. Можно было бы, конечно, поесть самому, но это означало возможный шум, а следовательно, риск вновь привлечь оборотня. Если бы Ленка захотела – тогда другое дело. Да и не хотелось ему есть вообще-то, так что оставалось только ждать. Он вздохнул и принялся ждать. Виталий должен помочь, он обещал, что приведет друзей.
…Их тогда спасло чудо. Им ни за что не выбраться бы из города, над которым стоял непрерывный вой, полный смертельного ужаса. Выли живые. Те, другие, молчали, выть они не могли. Впрочем, у них и так хватало дел: от их молчаливо-деловитой сосредоточенности, с которой они искали воющих от страха пока  еще живых, было еще страшнее. Коржик и сам едва не заорал от страха, когда впервые увидел, как толпа существ, которые лишь внешне походили на людей, но ими уже не были, вышла им с Ленкой навстречу. Уже было известно, что в городе эпидемия, что люди становятся зомби после укуса больного человека. Это взрослые не верили, а им, пересмотревшим десятки ужастиков, поверить в это оказалось как раз и легко. Так что до своего дома они добирались очень осторожно и никому не попались. Коржик уже почти поверил, что они дошли, – тут-то группа мертвяков, человек в восемь – десять, на них и набрела. Они тогда спрятались в подъезде, но, как оказалось, попали из огня да в полымя: едва они захлопнули за собой дверь и Коржик вставил в ручку какую-то удачно оказавшуюся там палку, как откуда-то сверху донеслись шаркающие шаги. Шел один человек – или не человек, как его назвать. Шел медленно, но, по прикидкам Коржика, спуститься с четвертого этажа – это у него займет минут пять, вряд ли больше. А за подъездной дверью их тоже ждут. Он в отчаянии бросился к дверям, ведущим в квартиры первого этажа, принялся стучать, звонить. Но за всеми дверьми было тихо, только из-за одной послышались такие же шаркающие шаги, которые замолкли возле двери, а вместо этого по ней начались ритмичные хлопки. Он даже рискнул на второй этаж сбегать, но тоже без толку, даже хуже стало – ритмичное шарканье сверху ускорилось, так что он метнулся вниз. Ленка не плакала, только глаза у нее были по семь копеек. И бледная она была вся.
Облизав сухие губы – они у него всегда сохли, отчего его Ленка Коржиком и прозвала: «…Губы у тебя, будто коржик», – шепнула она ему, когда он в первый раз осмелился ее поцеловать в щеку, а сейчас особенно, – он сказал охрипшим голосом:
– Лена, отсюда надо уходить. Я сейчас выскочу с этим дрыном, – он кивнул на палку, – и попробую их хоть немного отвлечь на себя, а ты убегай. Здесь у нас точно нет шансов. Я тебя догоню, а если ты задержишься, мне будет трудно и самому отбиваться, и тебя защищать, а я тебя догоню, потом, честно…
Шаги сверху были уже на втором этаже, и времени оставалось лишь несколько секунд. Он рванул палку из ручки, с сожалением подумав, что вместо бегания по этажам надо было попробовать хоть как-то заточить ее, и распахнул дверь. Мертвецы стояли полукругом возле двери: по-видимому, они подошли не настолько близко, чтобы по каким-то неведомым инстинктам ломиться в двери, а, потеряв из виду добычу, просто ждали, когда из двери кто-нибудь выйдет. Едва Коржик выскочил из дверей, как самый ближайший мертвец, высокий парень в зимней куртке с полуоткушенной щекой неожиданно быстро выбросил руку, чтобы схватить его. Коржик отпрянул было в глубь спасительного подъезда, но потом, вспомнив, что у него за спиной, с отчаянным тонким криком рванулся вперед и вбок, выбросив палку перед собой, совсем как солдаты штык на кадрах старой кинохроники. Он всадил палку прямо в грудь тощей девчонке, на которой не было вообще никаких следов – ни крови, ни укусов тем не менее раз она была в компании с этими, точно, неживая, – та от толчка упала навзничь, ударившись непокрытой головой о бордюрный камень. Раздался какой-то деревянный удар, и девчонка вытянулась, больше не шевелясь. В страшном полукруге образовалась брешь, и Коржик изо всей силы толкнул туда Ленку, проскользнувшую из подъезда у него за спиной. Та едва не упала, но удержалась на ногах. Он хотел и сам бежать за ней, но в это время чуть выше щиколотки его цепко схватила ледяная рука: высокий парень, сделавший попытку схватить его и от резкого движения упавший на бок (они все же были в большинстве своем очень неуклюжими), все же сцапал его и сейчас тянулся оскаленным ртом к теплой плоти. Коржик изо всей силы ударил его свободной ногой в лицо. Там что-то даже хрустнуло, но на лице парня не дернулся ни один мускул, он только перехватил ногу еще и второй рукой, и Коржик понял, что сейчас он его укусит… Он только успел глянуть, где там Ленка, и с отчаянием увидел, что та, подобрав какую-то ржавую железку, бежит к нему – вот же дурочка, оба погибнут…
Черный здоровенный джипяра разметал толпу тянущихся к нему зомби, будто кучу сухих листьев. Он промчался, едва не задев оцепеневшего Коржика, у него аж волосы на лбу от ветра зашевелились, но водитель был, по-видимому, опытным: самого Коржика не задело, а вот лежащего парня, уже собравшегося грызть ему ногу, отбросило ударом бампера метра на четыре. Остались стоять только двое мертвяков, оказавшихся вне траектории, по которой пролетел джип. На машину они не обратили ровно никакого внимания. «Конечно, Коржик-то слаще», – пришла в голову дурацкая мысль, и он едва не захохотал, настолько она была абсурдной и нелепой в такой момент. Одного он успел ударить коротким концом палки прямо в лицо, вроде даже пару зубов ему вышиб, а вот оставшаяся лохматая тетка в оранжевой жилетке его бы точно куснула, но в это время подбежавшая Ленка, плача, ударила ей сбоку по шее куском уголка – не успели бомжи на металлолом его подобрать, – чем и спасла Коржика. А Ленка, даром что с виду смешная, и даже полноватая слегка, а руки у нее сильные. Это оттого, что с шести лет она теннисом занимается. Родители не хотели – мол, не наш вид спорта. А она уперлась, и все. Вот и накачала мышцы. Бывало, толканет Коржика в шутку, а он еле на ногах устоит.
Вытянутые вперед руки тетки резко упали, словно их кто-то дернул за веревочки, и она будто оплыла вниз – такое ощущение, что из нее вынули все кости. А вот зубы она по-прежнему скалила и даже как-то тихонько сипела.
Дверь джипа, остановившегося неподалеку, отворилась, слегка чмокнув прилипшей резиной окантовки, и какой-то мужчина средних лет, высунувшись, крикнул им:
– На заднее, быстро!
Коржик, схватив Ленку за руку, перепрыгнул через недобитую тетку и со всех ног бросился к машине, едва сам не поскользнувшись на снегу, как тот высокий мертвец. Он, кстати, уже поднялся, машина его, видно, не так сильно долбанула, да и остальные тоже уже поднимались и брели к ним, так что Коржик, не раздумывая, заскочил на сиденье, таща за собой подругу.
Ленка, захлопнув за собой дверь, внезапно истерично захохотала.
– Ты чего? – испугался Коржик.
– Я просто вспомнила Маргариту Яковлевну, как она нам на уроках безопасности вдалбливала: «…И ни в коем случае нельзя садиться в машину к незнакомым людям. Особенно – девочкам к мужчинам. Это может быть очень опасно!» Интересно, что бы она сейчас  сказала…
Коржик подумал, что Эм-Я сейчас ничего бы не сказала, потому что, когда он в последний раз ее видел, их классная с упоением жевала Ваську Нерханова, их самого отстающего ученика. Она его и так грызла весь год, только в переносном смысле, а сейчас вот, видно, сбылась ее заветная мечта, которую она периодически высказывала: «Я просто готова убить тебя, Нерханов!»
Впрочем, Ленке он этого не успел сказать, потому что джип рванул с места, пробуксовав по наледи и забросав мертвяков, уже подходивших к машине сзади, фонтаном грязного снега.
– Вы откуда? – спросил их водитель, не поворачивая головы. – Дом ваш, в смысле, где?
– Так это и был наш дом, – пожал плечами Коржик. – Мы с ней в одном подъезде живем, даже на одной площадке. Вот чуть-чуть до дома не добрались.
– Теперь туда так запросто не попадешь, – покачал головой их водитель.
– Может, позже? Ночью? – с надеждой спросил Коржик. – Должны же они, ну, в спячку какую впадать?
– Насколько я знаю – нет. – Мужик мотнул головой и ловко выкрутил руль, объехав стоящую поперек дороги «газель» с красными крестами на дверцах. Водительская дверь у «газели» была распахнута и залита кровью. Внутри самой машины что-то шевелилось, но за матовыми стеклами видно было плохо, что же там творится.
– Кто у тебя там? – вновь спросил водитель джипа.
– Отец.
– Коржик… – Ленкин голос внезапно дрогнул, – я… в общем, я когда выбегала из подъезда, оглянуться успела. Это он, в смысле Николай Борисович, спускался… Он, ну…
– Ясно, Лена… – Коржик кивнул, стараясь не хлюпнуть носом. Хотелось заплакать, но он стиснул зубы. Когда мать умерла, он, помнится, ревел во весь голос. Потому что представлял все время, что у других мамы будут, а у него – нет. А теперь… Не он один, везде такое, детсадовцам каким-нибудь или родителям, которые детей потеряли, куда как хуже.
Водитель злобно матюгнулся сквозь плотно сжатые зубы:
– Узнать бы, кто это сделал… даже не знаю, что бы им придумать. А сделал, явно сделал кто-то, сама по себе эта пакость не могла появиться. Явно военная разработка. То ли наша, то ли американская, может, китайская. А у тебя, – он глянул мельком на Ленку, – все целы?
– Не знаю… – вздохнула та. – Они уехали вообще-то на свадьбу к маминой подруге, в Москву… Не звонят…
– В Москву… – Водитель замолчал и больше вопросов не задавал.
– А вы откуда? – поинтересовался Коржик.
– Ну я вообще-то не местный, но в городе вашем бывать приходилось, – скупо ответил тот.
Дальше стало не до разговоров: как назло, сдох движок у джипа, и они в растерянности встали у быстро остывающей машины: мороз начинал браться не на шутку – тут вам не средняя полоса, тут и до сорока в марте, бывало, доходило. А еще и мертвяки нарисовались, и не только тупые и неповоротливые, как те, что до сих пор им встречались, а и быстрые, почти как живые люди. Коржик их сначала и принял за живых, обрадовался даже, что военные в город вошли, пока не увидел, что у солдата, бегущего к ним навстречу, кисти рук до костей обглоданы, а он этого даже не замечает. Мужик тут вновь их спас и удивил: они с Ленкой уже драпать приготовились, как над ухом что-то щелкнуло, и в глаз подбегающему к ним солдату вонзилась короткая металлическая стрела. Второй быстрый зомби, увидев такое, приостановился, оценил ситуацию, потом развернулся и бросился наутек от них. Но второй стрелой мужик достал и его в затылок – метров с восьми, не меньше. Коржик глянул: в руках у мужика был длинный пистолет для подводной охоты.
– Эх, винтовку бы мне, – с тоской пробормотал он, – хотя бы «ижака»…
Пока «тупые» к ним брели, мужик не торопясь сходил за стрелами, аккуратно их вытер об одежду мертвяков и вложил в брезентовый чехол. Пистолета он прятать не стал, не забыв опять зарядить его стрелой.
– Пошли, – коротко скомандовал он. – Эти, – он показал в сторону ковыляющих к ним «тупых», – не отстанут: бояться не умеют.
Вот тут мороз им помог – зомби как-то притихли, стали меньше двигаться, но все равно на улицах, ведущих к центру города, их было полно, и при попытке туда пройти они начинали проявлять к их тройке повышенное внимание. Еще чего доброго, войти войдешь, а вот выйдешь ли… Перекроют отход – и кранты. Короче, они тогда решили где-нибудь на окраине города ночь перекантоваться, а уже утром опять думать, как и чего. Виталий – так звали мужика – не оставлял надежды добраться хоть до какого-нибудь нормального оружия.
Как бы сложилась их судьба в этом случае – неизвестно, может, и впрямь им бы повезло, а может, в ту же ночь они бы и пропали, да только тогда их и подобрала Зоя на своем грузовичке. Она выбиралась из города к себе в деревню, и, хотя с техникой им не везло фатально – грузовик пропорол оба передних колеса, наехав в сумерках на рассыпанные кем-то прямо на дороге не то гвозди, не то шурупы, – все же везение до конца их не оставило: Зоя была инструктором лыжной секции, и в кузове грузовика у нее были лыжи – на всю секцию, тридцать пар.
Так что до этой деревни, из которой Зоя была родом, они добрались, хотя и не запросто: снег повалил такой, что все дороги замело в три секунды, так что они шли в клубах слепящего снега, еле-еле удерживая друг друга в поле зрения. Если бы не Зоя да не Виталий, вряд ли бы они дошли, хотя Коржик и ходил на лыжах, сколько себя помнил. Ну у них все ходили, и даже Ленка, хоть и теннисистка. Так что сюда добрались, вот только Ленка по дороге обморозилась. Коржик и сам едва не обмерз: по крайней мере когда они сделали остановку и он попробовал помочиться, едва не взвыл от боли, – ощущение было такое, будто по члену пустили электрический ток. Самое интересное, что моча так и не появилась. Натурально плача, Коржик отогревал свой замерзший стручок в ладонях – и не спрячешь ведь его никуда, право слово, не звезда порнофильмов, где орган – по сорок сантиметров. Там-то хорошо, наверное, в карман засунул – и иди куда хочешь. Коржик со злостью вспомнил, как один из интернетовских писателей, да и сибиряк, по его утверждениям, к тому же, заявлял, что воспоминания немецких врачей о том, что у вермахта было до фига обмороженных, – выдумки этих самых врачей. Никуда они, мол, не ездили, сидели далеко за линией фронта, а страшилки про обмороженные на танковой броне ягодицы для понту придумывали, чтобы показать, как в России тяжело было. Дескать, человек, если начинает замерзать, шевелиться начинает и обморозиться не может в принципе. Почему тогда вообще возникают обморожения – у здоровых и могущих шевелиться людей, – товарищ объяснить не брался… Вот бы его сейчас на лыжи, рядом с Коржиком.
Коржик смог все же, мыча от боли, выдавить несколько миллилитров мочи и постарался хоть ею согреть замерзший орган. Стало немного легче, в смысле, больнее, чему Коржик обрадовался: раз болит – значит, живое пока. Остаток пути в деревню он проделал, засунув в штаны сложенную в несколько слоев газету с призывами соблюдать спокойствие и не поддаваться на провокации отдельных несознательных граждан – раздавали им в классе аккурат перед тем, как в школе началось все Это. Ну хоть на что-то полезное газета сгодилась. А вот Ленка обморозилась. У нее и так нос вечно заложенный, а тут ртом холодного воздуха нахваталась, вот и свалилась. Тогда-то, когда дошли, все вроде ничего было, а к утру и зазнобило ее. Виталий сказал, что это не простуда, так легкие на переохлаждение реагируют, но воспаление присоединиться может. А вот же двужильный оказался! Мало того что их всю дорогу, считай, на себе тянул, так и потом, как только стало понятно, что Ленка серьезно заболела, собрался в обратную дорогу, в город, за лекарствами.
А снег валил и валил тогда – всю ночь и на следующий день, так что дороги занесло по самое не могу. Раньше их худо-бедно чистили, да и то с горем пополам: те дороги, что на нефтяные вышки шли, конечно, ухоженнее были, нежели в деревеньку эту, хотя она и была всего километрах в двадцати от города. А уж теперь и подавно чистить никто их не будет – кому чистить-то? – так что сейчас до них никакой транспорт не доберется, непременно завязнет.
Тем не менее они были в относительной безопасности – так они считали…
…Самолету, который разбился неподалеку от их деревни, банально не хватило топлива. В Москве уже был полный раздрай, так что в том, что баки смогли заполнить не до конца, ничего необычного. Скорее удивляться надо тому, что вообще нашлись люди, согласившиеся за чемодан зеленой бумаги отдавать реальные ценности и куда-то лететь. Пилоты, управлявшие «Илом», тем не менее свое дело знали и не дотянули до аэродрома совсем чуть-чуть. Может быть, если бы не эта метель, они бы и смогли долететь… а так… Уже под утро, в полной тишине – моторы не работали, и самолет упал на тайгу, будто громадный призрак, машина рухнула в нескольких километрах от деревни, куда пришел Коржик и его новые знакомые. Пожара не было, тем не менее все пассажиры, находившиеся в самолете, – нефтяные «сливки» России – погибли практически мгновенно. Через несколько минут после падения один за другим существа, одетые в дорогие костюмы, с «Паркерами» в нагрудных карманах и «Ролексами» на запястьях, начали выбираться из полуразрушенного корпуса. Они без сожаления оставляли в самолете бумажники с кредитными карточками на умопомрачительные суммы и дипломаты, набитые валютой: теперь у них появились совсем другие интересы. В самолете было тепло, этого им хватило, чтобы «навестись» на спящую деревню, лежавшую в низине. К утру мороз, свирепствовавший вечером и ночью, отпустил, температура стала даже плюсовой, так что холод не мог теперь сковать живых мертвецов. Увязая в глубоком рыхлом снегу, они тем не менее упорно продвигались к жилью, где, как подсказывало им чутье, могла быть пища. Изо всех летевших в самолете выжил один лишь штурман – только для того, чтобы прожить еще несколько часов. У него оказался сломан позвоночник, а потому он ничего не смог сделать, когда его начал есть заживо его лучший друг, командир корабля. Дверь в кабину пилотов была закрыта на замок, а поэтому командиру никто не мешал превращаться в существо, которое впоследствии получило название «морф». Через несколько часов, оставив в кабине только груду обглоданных костей, тварь, в которую превратился командир, вылезла из разбитой кабины и скачками отправилась догонять остальных зомби. Поскольку она была не в пример резвее и сообразительнее, она быстро их догнала, так что в деревню они вошли практически одновременно.
…Невеселые раздумья Коржика прервал треск, донесшийся от окна. «Оборотень» нащупал-таки самое уязвимое место в доме, мешающем добраться до заветной добычи. Ставни сопротивлялись, но дерево, к тому же столетнее, – только дерево, а тварь, крушившая доски, была очень сильной. Тем более что ее не беспокоили возможные занозы под когтями. Коржик понял, что буквально через несколько минут она ворвется в комнату. И что делать? Все, что было в доме из оружия, – кухонный нож со сточенным лезвием. С этим-то и против обычных мертвецов не повоюешь, а уж против такого существа – Коржик видел, как оно прыгает и бегает, когда в щелку на улицу смотрел: куда там тем обезьянам. Разве что… Коржик вспомнил, что в сенях он видел топор. Когда он вбежал в дом, схватить его не догадался, а потом «оборотень» в сени залез, так что и выйти нельзя было. Ленка, к счастью, была в бреду и ничего не слышала. Коржик подумал, что, если отбежать от дома подальше, можно оттянуть мертвяков на себя: все же чуть больше времени у нее будет. Хотя какое там время – кто к ним сюда доберется. Оттепель, все дороги и так занесло, а по такому снегу только на каком-нибудь вездеходе сюда добраться можно. Даже если Виталий и дошел до города – кто там у него друзья и что они здесь смогут сделать… И тем не менее, надо было выходить и драться… «Может, пока он окно ломает, удастся к нему подкрасться и свалить его», – подумал Коржик со слабой надеждой. Шанс на это, он понимал, был абсолютно никакой, но это все же лучше, чем дожидаться смерти вот здесь, поэтому он отодвинул стол и осторожно выбрался в холодные сени. Топор стоял там, где он видел его в последний раз: в углу. «Оборотень» попал в дом через чердачное окно, а потому сени были все еще закрыты. Коржик крепко схватился правой рукой за отполированное сотнями ладоней топорище, сглотнул и осторожно отодвинул ребристую задвижку дверей сеней, изо всех сил стараясь не лязгнуть. Затем перехватил топор обеими руками и пинком отворил дверь. Прямо перед ней стоял мужчина с рыжеватой бородкой и выкаченными мутными глазами. Коржик еще успел подумать, что где-то видел его – не то в новостях, не то в газете какой, – а потом ударил уже начавшего тянуть к нему руки зомби. Коржик стоял сверху, а потому бить оказалось удобно. Даже неопытность Коржика сыграла ему на руку: если бы он нанес удар туда, куда целился, – в макушку, топор неминуемо завяз бы в костях черепа, а так он острием надвое развалил лицо живому мертвецу, едва не всадив топор себе в ногу.
Мертвец осел вниз, а Коржик бросился за угол. Но едва он выбежал из-за него, как понял: все… Мертвецов было слишком много, человек десять, а даже если бы он и перебил их всех, против той жути, которая вцепилась в окно и ломала ставень, ему бы точно не выстоять. Тем не менее он отчаянно крикнул матерное слово и бросился на повернувшуюся к нему нежить…
…Выстрел был не очень громким, Коржик слышал, как из ружья охотничьего стреляют, – там громче было, – а тут будто сухую палку резко поломали. Однако ближайший к нему мертвец завалился на бок. Второй тоже упал навзничь. Коржик удивленно глянул туда, откуда доносились выстрелы, и увидел двоих человек, мужчину и женщину, стоявших метрах в сорока от дома. Они стояли как вкопанные, и только их винтовки с двумя ремнями слегка дергались в их руках, да большие пальцы быстро отводили затвор, досылая все новые и новые патроны. Каждый их выстрел попадал в цель: Коржик с восхищением видел, как все пули попадают либо в глаз, либо в висок мертвым тварям, – вскоре возле дома не осталось ни одного зомби. Однако существо, ломавшее ставень, лишь злобно оскалилось, когда ему в лоб ударили две пули. Коржик видел отметины от них, но вреда они существу явно не принесли никакого. «Оборотень» начал быстро карабкаться вверх, еще одна пуля попала в него, вторая ударилась в серые бревна дома. Еще немного – и «оборотень» скрылся бы из виду, но в это время рявкнул выстрел куда как громче тех, что были до этого. Когти твари, вцепившиеся в верхний венец, медленно разжались, и она тяжело рухнула на землю. Коржик поднял голову и увидел Виталия, стоящего дальше первых стрелков метров на сто и опускающего винтовку от плеча…
– …Я тоже хочу себе такую винтовку, Виталий, – заявил высокий мужчина. Говорил он по-английски, но Коржик не зря ходил в специализированную школу. – Как ты ее назвал: Dragunova? Да, это не наш «Аншутц». – Он с уважением посмотрел на снайперку, стоявшую возле стола. – Против морфов наш калибр слабоват. И – да: я хочу выкрасить ее в оранжевый цвет. Вообще-то, когда мы летели сюда, в Ханты-Мансийск, я думал, что это последний этап в Кубке мира, а на дополнительный никак не рассчитывал.
– Привыкай, норвежец, – хмуро улыбнулся Виталий. – Этот этап, судя по всему, будет очень долгим.
– Кстати, ты рано ушел из большого биатлона. Ты отстал от нас совсем на немного.
– Я, в отличие от тебя, сопли все же во время бега вытираю, – бормотнул Виталий по-русски, улыбнувшись углом рта.
Третий стрелок, женщина, колдовала над Ленкой. Она тоже говорила по-английски, но была не из Норвегии, откуда-то еще. К счастью, по основной своей профессии она оказалась медсестрой, так что смогла Ленке и капельницу поставить, и что-то уколоть. Ленка уже выглядела гораздо лучше – то ли лечение помогло, то ли в чем другом была причина.
– А все равно мы лучшие, – с гордостью заявил норвежец, – мы и так бы выиграли Большой хрустальный глобус – и в мужском, и в женском зачете. И Кубок наций – тоже. И норвежская команда была самой результативной вчера, когда зачистя… чисча… – он пытался выговорить незнакомое слово по-русски, – …убирали вокзал.
– Это потому, что вашей Торы пугаются даже морфы, – буркнула биатлонистка.

Игрушка от орка

Осеннее солнце палило немилосердно, так что даже привычная ко всему кожа Джона Наматжиры чувствовала его злую ласку. Белые всегда спрашивали: не тот ли он самый Наматжира? Иногда, когда ему очень хотелось выпить, а денег на выпивку не было, он отвечал утвердительно. Тем более что тот  Наматжира, хотя он и был Альберт и за чьи картины сегодня дрались все музеи мира, тоже пил и, кажется, все-таки был каким-то его дальним родственником. А что касается времени, белым, похоже, было наплевать, что знаменитому «художнику», которого они угощают стаканчиком виски, уже исполнилось – учитывая, что он родился в 1902 году, – больше ста лет… Джон, правда, иногда чувствовал себя именно на столько. Вот, к примеру, как сегодня – голова ужасно болела после вчерашнего: то ли от дрянного виски, то ли оттого, что здоровяк Тедди Бронсон, крепко саданул ему тогда в левую скулу, хотя Джону всего лишь хотелось выпить. Очень сильно хотелось, но он совершенно не думал брать тот бумажник у заезжего русского журналиста, приехавшего писать репортаж о «лунном ландшафте опалового края». Джон слышал – русский именно так собирался назвать свою статью. Вроде как до него ни один писака такого не накропал про «лунный ландшафт». Оно, конечно, правда – картина, которая открывалась новому взгляду на бескрайние поля с тысячами отверстий шахт, где когда-то рылись в поисках счастья старатели, может, и напоминала Луну, но – великие духи предков! – даже Джон, наверное, смог бы придумать что-то поновее такого избитого штампа. И ведь бумажник нашелся потом, русский сам его куда-то запрятал, а Тедди все равно врезал ему своим молотоподобным кулаком. Элизабет, жена Тедди, правда, пожалела его. И даже дала с собой сегодня утром бутылку крепкого пива, черного и густого. Если бы не они – в смысле, Элизабет и бутылка, – Джону пришлось бы совсем плохо. Чем-то Элизабет была утром расстроена – вроде Тедди как-то повздорил потом с тем русским, а потом не ночевал дома… У Джона, впрочем, так болела голова, что он не прислушивался сильно к ее словам. Еще раз помянув добрым словом жену Тедди, он отхлебнул из горлышка маленький, совсем маленький глоток и подтащил к себе очередной кусок породы.
Он сидел, скорчив ноги, на краю одного из многочисленных отверстий шахт, которые испещряли все вокруг, куда бы ни кинул взор. Кто в ней рылся и когда, была ли она «удачливой», или неизвестный старатель так и отковырялся в ней без единого счастливого дня, Джону было неизвестно. Он выбрал это место просто потому, что надо было где-то сесть и попытаться «нащелкать» хотя бы на еду. Ну и на выпивку, само собой… И кроме того, эта шахта была не так далеко от поселка, а Джону сегодня совсем не хотелось тащиться куда-нибудь в глубь пустыни. Хотя какой там поселок – магазинчик Тедди да несколько жестяных хижин, в которых жили или, вернее, прозябали с десяток-другой искателей шального богатства. Некоторые из них приехали сюда уже лет двадцать назад – и все так же рылись в красноватой глине, мечтая, как и в первый день поисков, что наконец-то сегодня они найдут свой боулдер размером с куриное яйцо. Ну или с грецкий орех как минимум. Большинство, правда, настолько долго не задерживалось – они или быстро понимали, что найти счастье в этом пыльном краю столь же вероятно, как и насшибать опалов прямо с радуги, и скорехонько покидали здешние места или, не выдержав местных тягот, тихо ложились в сухую землю, и могилы их быстро заносило песком… На памяти Джона, а он жил здесь уже четыре года, никто не находил чего-либо стоящего больше чем разве что на несколько тысяч долларов. Хорошо, если эти деньги тратились на самую разумную покупку – билет до ближайшего города, а не на новые лопаты или ультрафиолетовые лампы, чтобы разглядеть завтра под землей в неестественном свете отблеск камня, который будет большим . Отблеск, которого не было завтра… и послезавтра… и через полгода…
Джон разбил молотком кусок породы и принялся тщательно перебирать обломки, поворачивая их и так и этак, надеясь увидеть под солнцем просверк красного или синего. Крохкие куски он сосредоточенно растирал в жестких ладонях, просеивал пыль между узловатыми пальцами. Он не надеялся на боулдер с куриное яйцо. Его в принципе устроил бы и совсем крохотный опал – размером хоть бы и с просяное зерно. Конечно, если его продать где-нибудь подальше, в Мельбурне или Сиднее, даже за такой камень можно было бы получить пару сотен. Здесь же Тедди спишет ему старые долги, даст пару бутылок виски, несколько банок консервов, может быть, откроет небольшой кредит. В общем-то Джону больше и не надо. Ему даже хижина не нужна была – он спал в выкопанной ямке, как и сотни поколений его предков. Нет… и здесь ничего нет… Он, кряхтя, распрямил сгорбленную спину и посмотрел на оставшуюся горку еще не исследованных кусков. Если и здесь ничего не будет, придется опять спускаться в шахту, вновь дробить неподатливый грунт… ой, как же не хочется этого делать. Он вздохнул и подтащил еще один кусок. Сзади, за спиной, в поселке послышался какой-то шум, вроде бы даже детский плач. Тедди точно дурак: ну куда ни шло притащить сюда женщину – мужчине без них трудно, – но еще и семилетнего ребенка? Мальчику нужно учиться, а чему и, главное, где ему учиться здесь? Если бы здесь жили племенем хотя бы его сородичи, они бы могли научить мальчишку, нет, не науке белых, своей науке – как читать землю, небо… если бы Тедди отпустил к ним своего сына. «Ага, отпустил бы, – со смешком сказал ему какой-то внутренний голос, – ребенка – к оркам… ты что, не помнишь, что было в прошлом году?» Они тогда с Эдвардом Раберабой отмечали праздник Воды и даже нанесли на тела и лица священную белую раскраску. Потом выпили… Джон так и заявился в поселок – в раскраске. Маленький Уильям тогда с любопытством смотрел на него, а потом и спросил у Элизабет наивно-испуганно: «Мама, а это – Саруманов орк?» – наверное, только что посмотрел «Властелина колец». Тедди тогда расхохотался и сказал, что этот дикарь и слова такого, поди, не знает, хотя по виду – да, сильно похож. Тем не менее Тедди так развеселился, что весь вечер бесплатно поил Джона.
Джон ударил по куску и едва не завопил от восторга, увидев темно-фиолетовый отблеск. Осторожно счистив сильными пальцами корку глины, он отковырял от основного куска камень не больше фасолины, но с такими чудесными цветами и переливами красного, зеленого, фиолетового, что даже ему, не очень сведущему в ювелирном деле, стало ясно: такой опал будет стоить после обработки не меньше двух десятков тысяч. Слава духам! Все же он вытянул счастливый билет в этой лотерее! Тедди, конечно, облапошит его, тут и думать нечего, но по крайней мере год он теперь не будет думать ни о еде, ни о спиртном. «Несколько месяцев, вряд ли больше», – холодно сказал голос, но Джон не захотел прислушиваться к нему. Он жадно глянул на оставшийся кусок породы. Как он знал, иногда опалы располагались в породе гнездами – где есть один, запросто может быть и второй… или даже третий… Это и вправду походило на лотерею: можно было копаться в шахте всю жизнь, бить новые и новые шурфы, перелопатить тонны породы – и все же пропустить тот кусок, в котором лежало богатство. Ну-ка, вот здесь вроде трещина, если по ней стукнуть… Он несильно ударил по куску молотком, и тот вдруг рассыпался в мелкие крошки. А от открывшейся картины Джон застыл…
…Что-то было не так. Неясно что, но что-то было не так. Ему явно было плохо, но вот что надо было сделать? Организм наконец устал ждать, и воздух со всхлипом ворвался в легкие. И Джон Наматжира осознал, что последние три минуты не дышал вовсе. Он, впрочем, сразу же опять об этом забыл, вновь и вновь обшаривая глазами находку… Изящно изогнутый хвост с многочисленными позвонками, крупными возле таза и совсем крохотными на конце, но также идеально различимыми… Широко раскрытый рот с мелкими зубками… Лапки с коготками, цепко ухватившимися за камень тогда, сотни тысяч, а может, и миллионов лет назад… Хрупкие ребра… и все это – с переливами того же зеленого, фиолетового, красного. Древняя ящерица словно усмехалась в лицо Джону, скалясь опаловыми зубами. В левой глазнице черепа переливался красным опал. Правая была пуста. Джон взглянул на найденный перед этим камень и, догадавшись, бережно вставил его в пустую глазницу: камень вошел идеально, и Джону показалось, будто ящерица подмигнула ему. А потом вновь застыла под австралийским солнцем, будто нежась. Оно и понятно – столько лет провести в темноте… Джон слышал, конечно, о знаменитой «Опаловой змее», найденной в начале прошлого столетия и давным-давно превратившейся в легенду, но никогда, даже в самых пьяных фантазиях, не мог предположить, что может существовать еще что-то подобное ей. И насколько он помнил, даже самые отчаянные мечтатели из тех, кто приезжал на опаловые шахты, не мечтали о ней. Это было слишком нереальным, уж лучше боулдер размером с куриное яйцо. Он осторожно поднес палец к хвосту переливающейся ящерицы и замер, боясь прикоснуться, такой она была хрупкой. Он даже не знал, отважился ли бы он сейчас вложить камень в глазницу: тогда он сделал это в порыве исправить , а сейчас – наверное, не решился бы. На ящерицу можно было смотреть бесконечно – она была словно живой, даром что от нее остался только скелет. Но все равно она была точно такой же, как и тогда, в то бесконечно далекое время, когда она сидела вот так же, греясь на солнце или подстерегая добычу. Ее смерть была, по-видимому, быстрой и милосердной, может быть, что-то вроде куска рыхлой земли, упавшего сверху и похоронившего пресмыкающееся.
Скелет остался абсолютно неповрежденным, хотя годы безжалостно растворили плоть в своем котле. А потом медленно, очень медленно кальций костей скелета начал замещаться опалом, пока не получилось… вот ЭТО. Джон, зажав в горсти пыльную бороду, попробовал представить, сколько может стоить такая ящерица, однако решительно помотал кудлатой головой. Она могла стоить сколько угодно. Миллион, или десять, или сто, потому что она было такая одна. Интересно, что сказал бы тот неизвестный богач, в сейфе которого хранилась «Опаловая змея», узнав, что у змейки появилась подружка? Не захотел бы он поставить рядом со змеей и ящерицу? А может, кто-то и покруче перехватил бы драгоценный лот на аукционе? «Вообще-то это твоя смерть, Джон», – вновь вмешался затихший в последние несколько минут голос, и Джон, соглашаясь с ним, медленно кивнул. За эту ящерицу его десять раз убьют не задумываясь, а даже если случится чудо, и он вынесет ее и продаст, и его не обманут – он утонет в спиртном не хуже, чем при разливе реки… За спиной в поселке вроде вновь послышался крик, но Джон не обернулся, продолжая любоваться ящерицей и мучительно соображая, что с ней делать дальше. Может быть, оставить ее здесь и просто приходить любоваться на нее? Нет, ему нужно пить, а Тедди рано или поздно откажет в кредите, и он выдаст секрет ящерицы, да и заинтересуются быстро, на что там пялится днями напролет грязный абориген? А в том, что пялиться на это чудо он будет именно что днями напролет, Джон не сомневался: не зря он из рода Наматжира. Ну и что же делать? И, словно побуждая его действовать, думать и решать быстрее, за спиной послышался скрип песка, и на плечи Джона упала тень. Он судорожно попробовал закрыть собой чудесную ящерицу, одновременно поворачивая голову, пытаясь рассмотреть, кого это принесло в столь неподходящее время. Самое смешное, что ему даже нечем было прикрыть свою находку, – кроме набедренной повязки и молотка, с собой у него не было никаких вещей, даже какой-нибудь тряпки или пустого мешка. С небольшим облегчением он увидел, однако, что это Эдвард Рабераба. С Эдвардом, может, можно будет и договориться…
– Привет, Эдвард, – быстро заговорил Джон, – а я тут видишь, что нашел…
– Ngadju-lu-lu ka-na-nggu nja-nja, – медленно проговорил Эдвард на валбири.
«Я тебя вижу», – автоматически перевел Джон. Он довольно давно уже не говорил на паманюнга, даже с Эдвардом. Ну разве что тогда, на празднике Воды… Но тогда был повод – священный ритуал, а теперь чего ради не на английском говорить? Тем не менее он тоже перешел на валбири:
– Что случилось? – Про себя он заметил, что Эдвард выглядит как-то болезненно: весь землисто-серый, в поту, и рука вон вся в крови – поранился где-то, видать.
– Я умираю, – просто ответил Эдвард и на пару секунд замолчал, борясь, судя по глотательным движениям, с накатившей тошнотой. А потом продолжил: – Это… – Он произнес давно забытое слово. Настолько давно забытое, что его даже не было в языке паманюнга. И тем не менее Джон его откуда-то знал.
– Что?.. – недоуменно проговорил Джон, перейдя на английский, но Эдвард решительно замотал головой. На ящерицу он не обратил никакого особого внимания, хотя явно заметил ее: не заметишь ее, как же, когда она так сверкает.
– Белые вернули в наш мир… – Он опять произнес забытое слово, которое Джон откуда-то знал. – Вспомни, Джон, ты знаешь. Она не случайно вышла на солнце именно сегодня. – Палец Эдварда Раберабы медленно указал на ящерицу. Голос его стал низким, вибрирующим, как звук диджериду, тогда на инициации, как… Взгляд Джона остекленел, глаза его не отрываясь смотрели на переливы опала на скелете, которые сливались и кружились… и кружились…
…И кружились танцоры, и горел костер, а полная луна стоит высоко в небе, а ритуальный продольный надрез на члене и ожоги на теле так болят, так болят, но виду показывать нельзя, потому что он уже мужчина. И шаман дает пить тайный напиток, чтобы Время Снов было полным. И диджериду низко воет на два тона, и куда-то пропадает это место инициации под священной скалой Улуру, которые белые зовут Айерс-Рок. И он, Джон Наматжира, то есть он не Джон, а кто-то – человек  – идет по узкой скалистой гряде. А впереди – большая земля. Она будет его домом и домом для всех его людей, которые идут за ним. Он знает, конечно, что он не идет, он сидит возле костра, как и Эдвард, но знает, что он и идет. И Эдвард тоже идет по этой скалистой гряде, причем в том же теле, что и Джон. Это очень давно, но шаманы помнят, как будто это было вчера, потому что, что такое время? Его нет, и можно всегда посмотреть, как люди идут – откуда-то – сюда, на эту землю, которую потом, через много-много поколений, другие люди назовут Австралией. Иногда приходится плыть, но, к счастью, всегда недалеко, и цель видна. И вот они уже здесь. Земля большая, и еще много поколений не надо будет никуда идти, потому что еды хватит надолго. Это говорит шаман? Или диджериду? А танцоры кружатся и кружатся, взбивая пыль…
…И пыль, пыль под босыми ногами, какая обувь, зачем обувь, босой ногой так приятно чувствовать теплую пыль, когда загоняешь добычу. Это уже потом, спустя поколение, после того как они пришли на это место (что такое «материк»?), уже родились дети. Много детей. Расселение идет быстро, и надо много еды, но ее хватает. Ирригация помогает, но охота – это святое! И как здорово охотиться здесь, далеко от поселений, куда раньше никто не заходил, главное – держаться подальше от того места, не подходить к тем кустам, там может быть опасность, но кто-то (Эдвард? Я? Он-неизвестный? Мы-вместе-в-том-теле?) подбегает все же слишком близко, и громадное тело вымахивает из кустов…
…Джон опять стоит на краю заброшенной шахты, напротив – умирающий Эдвард. Между ними – опаловая ящерица, переливающаяся на солнце. Он здесь и одновременно там, на обряде инициации, случившемся много лет назад, и еще – он там , неизвестно сколько лет назад, на той  охоте. И ящерица тоже там, только она не опаловая – она серая, так что ее не видно в кустах, когда подкрадываешься к кенгуру. И она не маленькая, о, она совсем не маленькая! Когда потом по телевизору будут показывать четырехметровых комодских варанов в передаче ВВС, Джону уже будет известно, что они просто жалкие потомки той ящерицы, потому что она больше, много больше. Потому что даже кости семиметровой твари, хранящиеся в зоологическом музее Мельбурна, про которую им будет рассказывать на уроке мистер Нойборн, – это кости молодой особи, которая будет еще расти. Мистер Нойборн этого не знает и с восхищением рассказывает про эту тварь, которую он называет «мегалания», а Джон спорит с мистером Нойборном, утверждая, что ящерица была больше, чем семь метров. Он не знает, откуда он это знает , – подробности обряда инициации уже стерлись из памяти, – но он знает, а мистер Нойборн сердится и выгоняет Джона из класса…
…А хвост громадной ящерицы крушит кости неудачливому охотнику, так что смерть наступает мгновенно, тело смятым комком отлетает в кусты. Я-Эдвард и он-неизвестный с воплем подбегаем ящерице. Нас много, и мы ее одолеем! Но эта тварь («мегалания»?) очень проворная. Она хватает своими зубами за ногу ближайшего охотника и трясет его, мы швыряем в нее копья. И она отпускает ногу – из раны струится кровь. И вся рана в мерзкой слюне, тягучей, дурно пахнущей, изо рта ящерицы она свисает длинными нитями. Мы оттаскиваем раненого в сторону, а ящерица нас не преследует, она поворачивается и идет, виляя всем телом, к мертвому охотнику – обедать. Мы видим, что помочь ничем нельзя, и уходим, унося раненого. Охота сорвана. Какая уж тут охота, тем более что раненому плохо – он серый, он в поту, он (как Эдвард?) глотает, пытаясь бороться с тошнотой, потом перестает отвечать на вопросы, потом умирает. Я-Эдвард-мы видели много смертей и знаем, как выглядит мертвый, ошибки быть не может. Мы хотим его похоронить. Но это и некогда, и, кроме того, громадная ящерица неторопливо идет за нами, не нападая, но и не отставая. Так что мы бросаем ей тело, чтобы задержать ее. Но, уходя, мы смотрим на нашего товарища и видим странное-необычное-страшное: мертвый встает! Он тупо ходит по поляне, натыкаясь на камни, завидев нас, пробует идти за нами, но тут ящерица, к которой уже присоединилась и вторая, с такой же мерзкой слюной во рту, настигают его – он даже не делает попыток убежать от них, – валят и начинают разрывать на части…
…Эдварду было трудно стоять, и он тяжело осел на корточки, а затем и вовсе завалился на бок, тяжело дыша. «Уже скоро», – отрешенно отметил Джон краем сознания, он по-прежнему находился в трех местах – здесь, возле костра у подножия Улуру и в незапамятной дали времен…
…Люди знают теперь, как опасны громадные ящерицы, но хорошо хоть то, что от них никто не убегает. Ядовитая слюна убивает людей не хуже, чем яд (тайпана?) змеи. С ящерицами борются, их сжигают, выпаливая огромные участки растительности, их уже значительно меньше. Но они все еще встречаются, хотя их уже не так боятся, как поначалу. Да, мертвецы оживают, – но только затем, чтобы ящерице легче было догнать и съесть неповоротливую добычу. Но однажды один охотник уходит слишком далеко от ящерицы и проживает слишком долго – настолько, что он даже добирается до племени. И в племени начинается… то самое, забытое слово… Умерший и восставший мертвец начинает кусать всех остальных, и они тоже умирают, и их нельзя убить… хотя нет, можно – если разбить голову бумерангом или пробить ее копьем, главное – стеречься, чтобы тебя самого не укусили. Беда в том, что те, кто всласть наелся человеческого мяса, становятся… страшными. У них тоже есть название, тоже забытое. На английский его можно перевести лишь приблизительно: «бывшие люди-сейчас – не-люди-не-живые-убивающие-быстро», и еще понятие, означающее кенгуру, потому что эти «убивающие быстро» сигают на своих измененных ногах совсем как и они. И жизнь людей превращается в смертельную схватку – только то и спасает, что и до того она была не усеяна цветами. Приходится забыть об оседлых поселениях, жалкие остатки уцелевшего людского племени кочуют с места на место, собирая под ногами что можно.
Ирригационные сооружения заносит песком, так что белые, когда придут на эту землю, с презрением отнесут здешних обитателей к низшей из низших человеческих рас, не способных ни на какую созидательную деятельность. Ошибаются: они созидают. Все эти годы, проходящие в бесконечной борьбе с «убивающими быстро», люди ищут средство, которое может помочь им в этой почти проигранной битве. И наконец находят: отвар листьев эвкалипта, еще нескольких редких трав, если это смешать и настоять, а потом пить, «убивающие быстро» становятся вялыми, если едят такое мясо, и их легче уничтожить. Такой напиток пьют старики и смертельно больные, чтобы потом их тела съели «убивающие быстро» и отяжелели, не смогли бы прыгать, как кенгуру, тогда можно сражаться с ними относительно на равных. Хотя проходит не одно поколение, и не один десяток жизней заберут «бывшие люди-сейчас – не-люди-не-живые-убивающие-быстро», пока последнему из них не раздробят голову и последняя же ящерица, корчась, не забьется в огне…
Джон вновь возвращается из далеких времен туда, на поляну возле Улуру. Уже утро, костер почти потух. Голова трещит, как после перепоя, но тогда он еще не знал, что такое перепой. В ней почти ничего не сохранилось от того, что он видел ночью, так, смутные обрывки – охота… звери… смерть… Так что до сегодняшнего дня все это находится в какой-то далекой глубине как нечто необходимое, но в целом – сейчас  ненужное. Масса его сородичей так и прожили жизнь, не использовав никогда эту память и эти знания. А вот ему, похоже, придется вспомнить все…
Джон присел над умирающим Эдвардом. Тот шептал:
– Иностранец, с бумажником, он умер и ожил. Он укусил Тедди… и еще нескольких. Тедди ничего не понял. Он разъярился и ударил русского в висок… убил его… а потом испугался и увез его хоронить в пустыню, а потом все началось здесь… Я успел разбить головы четырем, пока меня не укусили. Но Тедди теперь «убивающий быстро»… Это теперь по всему миру – радио говорило… – Эдвард зашептал что-то совсем неразборчивое, глаза его уставились в точку куда-то за спиной Джона. Пару раз он глотнул воздух и медленно вытянулся. Джон Наматжира перевернул его на живот и принялся ждать – откуда-то он знал, что надо обязательно дождаться воскрешения Эдварда. Наконец Эдвард зашевелился, и Джон двумя ударами своего старого молотка расколотил ему затылок. Подтащив Эдварда к краю шахты, он столкнул тело вниз. «Может, твой скелет когда-нибудь тоже станет опаловым», – подумал Джон.
Следом за телом Джон швырнул вниз и недопитую бутылку пива – пить теперь будет некогда, да и с «убивающими быстро» лучше встречаться на трезвую голову.
Сжимая в руке свой молоток, Джон направился к поселку, пригибаясь, совсем как на охоте, так, как его учили в племени. Мешала хромота. По поселку бродило несколько оживших мертвецов, но их Джон не опасался: скрытая память услужливо подсказала, что до тех пор, пока они не съели мяса весом в несколько фунтов, они так и останутся медленными. Еще несколько трупов, по-видимому, убитых Эдвардом, лежало в разных концах улицы. Этих уж точно не надо бояться. Вот Тедди – другое дело… Над одним из домиков мелькнула быстрая тень, и Джон замер, как и положено настоящему охотнику австралийской саванны. Тедди и при жизни был довольно-таки здоровым мужиком, а сейчас, нажравшись человечины, стал еще больше. Поводя уродливой мордой из стороны в сторону, Тедди, вернее, та тварь, что была им когда-то, сидела на крыше одной из хибар и, казалось, прислушивалась к творящемуся внутри. Из домика донесся детский плач, внезапно быстро оборвавшийся, но Тедди этого хватило – он вцепился рукой с короткими толстыми когтями в лист кровельного железа и оторвал его так же легко, как, бывало, живой Тедди срывал кольцо на банке с пивом. Внезапно изнутри грохнул выстрел, и Тедди громадным прыжком метнулся с крыши в сторону. Мертвецы, тупо бродившие по улице, потянулись на выстрел и принялись колотить руками в дверь и маленькое окно. Наверное, там Элизабет и мальчик, подумал Джон. У Элизабет есть ружье, но долго ей не продержаться – рано или поздно она отвлечется на мертвецов снаружи, и Тедди попадет-таки внутрь. И кроме того, мертвым не нужно ни спать, ни отдыхать, ни есть, ни пить, – а живым все это надо…
«А чего ты вообще решил спасать этих белых? – внезапно ожил внутренний голос. – Разве не они заняли земли твоих отцов? Разве не они убивали твоих сородичей, травили их, как диких зверей? Травили в самом натуральном смысле – ядом, потому что туземцы ведь не люди? Разве не они загнали уцелевших в резервации? И разве не твоих родителей, Джон Наматжира, они отняли в свое время от их родителей, чтобы воспитывать их отдельно, в интернатах – о, из самых лучших побуждений, чтобы приобщить дикарей к культуре, «забыв», правда, дать им потом хотя бы гражданство, как забыли они дать его и тому, знаменитому Наматжире, – даром, что он получил медаль из рук королевы…» Джон стиснул крепкие зубы. Все это было правда. И все же ни один человек не заслуживал участи быть сожранным «убивающим быстро». И кроме того, Элизабет дала ему бутылку пива. А Уильям никогда не смеялся над ним, даже когда это делал его отец… А когда там, в Афганистане, его подстрелили в колено, белый Нед Лепски тащил его, черного Джона Наматжиру, вовсе не потому, что он был лейтенантом. И не белые дали ему в руку бутылку с виски, когда его комиссовали из армии. Да и вообще сейчас, если это правда насчет всего мира, живым лучше держаться вместе, какой бы они ни были расы и цвета кожи… Голос хрюкнул что-то неразборчивое и заткнулся.
Посмотрев по сторонам, он увидел грузовичок с крытым кузовом, на котором Тедди ездил в город за покупками. Рядом стояло еще несколько машин, но Джон решил проверить сперва его – в пустыне лучше иметь что-то более проходимое, нежели легковушки. Оставалось, правда, еще надеяться на беспечность Тедди, привыкшего оставлять ключи в замке зажигания, поскольку красть машину посреди пустыни было совершенно некому и незачем. Джон осторожно прокрался к пикапу и, присев возле него, проверил, открывается ли дверь, – та отворилась. Нелегко, но отворилась, и Джон тайпаном проскользнул внутрь. Ключи были в замке, но, прежде чем завести машину, Джон пошарил в ящике для документов – так и есть, Эдвард не соврал тогда, когда клялся, что видел, как Тедди клал в ящик пистолет. Кольт в глубине ящика даже не нагрелся, и холодок металла приятно освежил ладонь, когда Джон проверил – заряжена ли «пушка» Тедди. Ну вот теперь, наверное, пора… Джон осторожно приподнялся на сиденье: мертвяки по-прежнему колотились в дверь – щели там были здоровенные, и они реагировали на движения внутри домика. А может, и на запах живых людей. Сколько их? Трое. Так, теперь, чтобы не терять потом времени, он открыл противоположную, левую дверь, ну пора… Джон повернул ключ в замке, мотор завелся сразу – Тедди все же за машиной смотрел. Резко рванув с места, Джон постарался набрать скорость побольше и сбил бампером одного из ходячих мертвецов – старого Эйба, просидевшего здесь двадцать лет. Раздался противный хруст, ноги Эйба исчезли под капотом. Двое остальных мертвецов не торопясь повернулись в сторону Джона, и он всадил каждому по пуле в голову.
– Кто в доме живой, выходите, быстро, – крикнул он, смотря по сторонам и вверх: помня о скорости «убивающих быстро», зевать себе дороже. За дверью несколько мгновений было тихо. Затем щелкнул ключ, и она распахнулась. В дверном проеме стояла Элизабет, держа в руках ружье, причем так, что Джон улыбнулся, несмотря на всю напряженность момента: приклад Элизабет упирала не в плечо, а держала под мышкой так, что он торчал сзади.
– Дверь открыта, – крикнул он Элизабет, та кивнула и вытолкнула вперед мальчика. Тот, широко раскрыв испуганные глаза, бросился к машине и вскочил внутрь.
– Не закрывай дверь, – успел крикнуть ему Джон. Уильям проскользнул по сиденью, следом за ним бросилась и Элизабет. Темная, воняющая ацетоном туша свалилась с крыши буквально в нескольких сантиметрах за ней, едва не задев когтями судорожно прогнувшуюся вперед спину. Даже в этот момент Джон успел подумать, что грудь у Элизабет очень даже красивая, а потом он высадил четыре оставшиеся пули – и, кажется, все же ему удалось попасть туда, куда нужно, и ухитриться не задеть при этом Элизабет. Потому что она, тяжело дыша, вскочила в машину, а то, что было когда-то Тедди Бронсоном, так и осталось лежать у дверей домика. Элизабет смотрела на него настороженно-испуганным взглядом. Слишком много случилось странных и непонятных перемен за этот день, и она никак не могла привыкнуть к его непривычному виду – за рулем мужниного автомобиля, с мужниным же пистолетом в руке, в то время как сам муж, превратившийся в чудовище из фильма ужасов, лежит на песке, оскалив страшные зубы.
Тем не менее она была сильной женщиной.
– Куда мы теперь поедем? – спросила она, отдышавшись. И довольно спокойным голосом.
– Нам надо добраться к Улуру… к Айерс-Рок, – подумав немного, ответил Джон.
– Зачем? – непонимающе воззрилась на него женщина.
– Там, на скале, в рисунках – вся история моего народа, – объяснил ей Джон. – И если я не ошибаюсь, там есть некоторые… э-э-э… старинные рецепты, которые могут нам сейчас помочь. И люди племени анангу, которые охраняют скалу, должны знать, где их искать.
Элизабет с сомнением посмотрела на него, но, ничего не сказав, молча кивнула. Джон включил передачу, и машина мягко покатилась по песку из мертвого поселка.
– Нам надо остановиться, набрать продуктов и воды, – сказал Джон.
Но Элизабет отрицательно помотала головой:
– Не надо… Тедди… он вчера ездил в город, привез с собой всего – в грузовике полно консервов… бензин, вода и патроны тоже есть. Мы не успели разгрузиться, когда все началось.
Джон, не говоря ни слова, вырулил за окраину поселка. Уильям внезапно всхлипнул:
– Мои игрушки… Я забыл своего Ти-рекса.
Джон невесело подумал, что твари, которые станут вскоре бродить по планете, будут во многом даже и покруче тираннозавров, так что малыш еще вдоволь на них насмотрится, и, может, даже, не дай бог белых, вблизи. Однако вдруг, вспомнив, остановился на краю поля, где начинались опаловые шахты. Солнце уже катилось вниз, к горизонту, но опаловая ящерица сверкала и переливалась так же ярко, как и в полдень, когда он нашел ее. Заскочив в кузов, Джон наскоро просмотрел несколько коробок и без сожаления выбросил на землю пустыни стопку DVD-дисков. А коробка должна подойти. Осторожно положив ящерицу в коробку, он вернулся к машине и протянул ее Уильяму:
– Держи, парень, это, конечно, не Ти-рекс, но, очень может быть, его младший братишка.
Уильям восхищенно посмотрел на ящерицу… и, конечно, сразу же отломал у нее кончик хвоста. Элизабет издала возмущенно-жалобный крик.
– Не переживайте, Элизабет, – отмахнулся Джон, – вряд ли, если правда то, что сказал мне Эдвард, скоро вообще нужны будут кому-то опалы. Консервы, которыми набита машина, могут стоить и дороже…
– А как вас зовут? Пьяница-Джон или Этот-пьяница-Джон? – заинтересованно спросил его Уильям.
– Ну какое еще может быть имя у орка, – усмехнулся Джон, искоса глянув на покрасневшую Элизабет. – Впрочем, кажется, когда Фродо и Сэм стояли у караулки перед Мордором, там был некий тип, которого звали Шаграт. Если хочешь, можешь звать меня так.

Приказ по больнице

Из объяснительной санитарки хирургического отделения …кой больницы Романовой Н. Ю.:

«…Потом вместе со Стекловой П. Д. мы выпили бутылку коньяка, так как у нее был день рождения. Я не знаю, пила ли она с доктором Рыбчинским Л. Л. Знаю, что спала она с ним, это точно. На следующий день, когда все случилось, я была дома и о произошедшем узнала только вечером, поскольку долго спала…»

Из рапорта санитара службы ОУ Коваленко В. А.:

«23.06.20ХХ я находился на рабочем месте, не отлучаясь, как и положено по инструкции. В 10.10 в операционном блоке началась операция, и, согласно инструкции, я расчехлил оружие и дослал патрон в ствол, не снимая оружия с предохранителя. Операция протекала спокойно, однако в 10.48 ко мне подбежала медсестра родильного отделения Леонова Р. В. и закричала, что у них там случай обращения. Согласно инструкции, в первую очередь я обязан оказывать помощь сотрудникам операционного блока и отделения реанимации и интенсивной терапии, а сотрудники прочих отделений, в том числе и родильного, должны справляться с подобными случаями сами, используя для этого выданное им табельное оружие. Однако, расценив произошедшее как угрозу большому числу слабо защищенных людей, я побежал на помощь в родильное отделение…»

Из наркозной карты больного Кунцевича Е. К.:

«Планируемая операция – холецистэктомия по поводу острого флегмонозного холецистита… премедикация – р-р димедрола 0,1 % – 1 мл… атропин – не вводился…»

Из карты родильницы Марчук Е. Л.:

«20.06.20ХХ. Роды 2-е, доношенный ребенок, пол – женский. По шкале Апгар – 9 баллов, вес – 3.200. Реанимационных мероприятий не требовал, закричал сразу. Тоны сердца громкие, ЧСС – 140 в одну минуту. Санация ротоглотки. Приложен к груди сразу…»

Из личного дела жительницы анклава… Марчук Е. Л.:

«…В анклав доставлена на 5-й день после Катастрофы, в удовлетворительном состоянии… При осмотре – беременность 26–30 недель… Родственники – муж, Марчук П. Ф., 28 л., обратился в первый день К., упокоен при освобождении Марчук Е. Л.; сын, Марчук А. П., 4 года, обращен в первый день К. отцом, также упокоен при освобождении…»

Из протокола вскрытия упокоенной Мамедовой З. Х.:

«…Обширная рваная (укушенная) рана правой половины шеи, повреждение правой сонной артерии, массивная кровопотеря. Множественные укушенные раны лица. Мягкие ткани лица частично отсутствуют. Смерть, вероятнее всего, наступила от острой сердечно-сосудистой недостаточности, вызванной массивной кровопотерей. Обращение – спустя 2–3 минуты… огнестрельное ранение теменно-височной области, входное отверстие – Х мм, что соответствует калибру оружия санитара Коваленко В. А.»

Из рапорта санитара службы ОУ Коваленко В. А.:

«…Прибежав в родильное отделение, я увидел, что одна пациентка ест другую, в связи с чем мной было принято решение об упокоении ее. Я произвел один выстрел из табельного оружия в затылок обращенной пациентки, с достижением результата…»

Из протокола вскрытия упокоенной Марчук Е. Л.:

«…Видимых следов укусов при тщательном исследовании не обнаружено… В желудке – фрагменты мягких тканей. При исследовании их – группа крови совпадает с группой крови упокоенной Мамедовой З. Х. …различимы губы и фрагменты хряща – предположительно – области носовой перегородки. Фрагменты мягких тканей практически не подвержены «зомбодеструкции» для последующего усвоения зомбообъектом… Огнестрельное ранение в области затылка – входное отверстие Х мм, что совпадает с калибром оружия санитара Коваленко В. А.»

Из истории развития ребенка (без имени) – дочери Марчук Е. Л.:

«…2-й день наблюдения. Состояние удовлетворительное… Грудное вскармливание… ЧСС… АД… Число дыханий… Стул… Мочеиспускание…»

Из истории родильницы Марчук Е. Л.:

«…3-и сутки после родов. Жалобы на тошноту, слабость. Объективно: кожные покровы обычной окраски. Легкая потливость. В легких дыхание везикулярное. ЧД – 18 в одну минуту. Сердце – тоны ритмичные. Легкий систолический шум на верхушке. АД – 115/70 мм рт. ст. Живот мягкий, безболезненный при пальпации. Печень у края реберной дуги, селезенка не пальпируется. Симптом поколачивания слабо положительный с обеих сторон. Мочеиспускание несколько учащено – со слов. Стул – в норме. Диагноз – обострение хронического пиелонефрита (?).

Назначения:

1. Общий анализ крови, мочи.
2. Анализ мочи по Нечипоренко.
3. Таблетки нитроксолина 0,05 по 2 таблетки – 4 раза в день…»

Из объяснительной записки санитарки родильного отделения Шакалис Т. Ф.:

«…Вечером 22.06.20ХХ я должна была собрать детей у родильниц и сделала это, за исключением ребенка родильницы Марчук Е. Л., которая попросила меня оставить ребенка ей на ночь. Она мотивировала это тем, что хочет побольше побыть с ребенком, за это она дала мне бутылку коньяка, которую я впоследствии передала санитарке хирургического отделения Стекловой П. Д., так как была ей должна одно дежурство по больнице. Состояние ребенка я не могла оценить, так как его не видела, потому что он находился в палате, а я разговаривала с Марчук в коридоре…»

Из объяснительной врача-анестезиолога …кой больницы Рыбчинского Л. Л.:

«…Я разрешил. Я осознаю, что это было нарушение приказа № 48 «О проведении любых видов оперативных вмешательств», а также нарушение «Инструкции личной безопасности жителей», однако санитарка не могла выполнять свои обязанности в защитном шлеме, так как поверхность его лицевой маски сильно запотевала изнутри. О факте употребления ею спиртных напитков накануне я не знал. Категорически отрицаю употребление спиртных напитков вместе с санитаркой Стекловой П. Д., а также наличие с ней каких-либо контактов, за исключением профессиональных…»

Из протокола вскрытия упокоенной Марчук Е. Л.:

«…При микроскопическом исследовании кожи области сосков груди определяются многочисленные микротрещины…»

Из рапорта санитара службы ОУ Коваленко В. А.:

«…При попытке освободить тело пострадавшей от нападения зомби я подвергся нападению со стороны младенца-зомби, который (зачеркнуто), которая попыталась меня схватить за ногу. Поскольку я был в защитной спецодежде, а у объекта не было зубов, повреждения кожных покровов у меня не было. Я ликвидировал угрозу со стороны ребенка путем удара ногой в его голову, с разрушением головы, как следствием удара. Спецодежду с возможными следами зараженной слюны на ней я впоследствии подверг стандартной обработке по вирулицидному режиму…»

Из объяснительной медсестры родильного отделения …кой больницы Леоновой Р. В.:

«…Обращение произошло около 10.30. До этого больная жаловалась на сильную тошноту, слабость и потливость, у нее была однократная рвота… Я поставила об этом в известность дежурного врача Усенок Ж. Р., однако та сказала, что надо, чтобы ее посмотрел хирург, а он был в это время на операции…»

Из объяснительной врача родильного отделения Усенок Ж. Р.:

«…Для осмотра новорожденного приглашался врач Рыбчинский Л. Л., он его осмотрел 22.06.20ХХ, о чем есть запись в истории болезни…»

Из рапорта нач. службы безопасности Боброва К. В.:

«…Запись врача Рыбчинского Л. Л. в истории развития ребенка имеет признаки того, что писавший находился в состоянии алкогольного опьянения…»

Из рапорта санитара службы ОУ Коваленко В. А.:

«…Практически сразу с этим произошло обращение пострадавшей от нападения второй женщины, которая встала с кровати и попыталась схватить находящегося рядом с ней ее ребенка. Я произвел выстрел из табельного оружия ей в боковую часть головы с достижением результата…»

Из протокола вскрытия упокоенного ребенка женского пола (без имени).

«…Мать – Марчук Е. Л., 23 года… Голова практически полностью разрушена вследствие воздействия на нее тупого предмета… Степень некротических изменений слизистой кишечника соответствует приблизительно как минимум 2-м суткам с момента наступления смерти… имеются признаки начала морфирования…»

Из наркозной карты больного Кунцевича Е. К.:

«…10.45 – ЧСС 75 в одну минуту. АД – 130/80 мм рт. ст. Выделение желчного пузыря. 10.50 – ЧСС 95 в одну минуту, АД – 135/85 мм рт ст…»

Из показаний Огурцовой Ж. Г., соседки пациентки Марчук Е. Л. по палате:

«…И она все время плакала. Только когда у нее девочка родилась – как-то успокоилась, даже смеяться начала. А на второй день, к вечеру, как-то замолчала, лежала только с девочкой, отвернувшись от всех к стенке. И опять плакать начала. Мы пробовали с ней разговаривать. Только она не захотела с нами говорить. А когда Мамедова к ней подойти попробовала – она ее… ну… послала. Сказала что-то вроде: «Иди отсюда, чурка нерусская. Не лезь к моей девочке», – ну или так как-то. Грудью она все время ее кормила – мы ей даже говорили, что это зря, а она в ответ: «Ну, она же есть хочет, видите, как сосет. Даже соскам больно…»

Из истории болезни пациента Кунцевича Е. К., 76 лет:

«…ЭКГ – ритм синусовый, 55 в одну минуту. Атриовентрикулярная блокада I ст. Рубцовые изменения передней стенки…»

Из рапорта санитара службы ОУ Коваленко В. А:

«…Я произвел перезарядку оружия, и в это время меня позвали в оперблок. В очередной раз сообщаю, что обращение к нашей службе окончательного упокоения «бандеровцы» оскорбительно само по себе, а с учетом моей национальности – в особенности…» (На полях рапорта – карандашом: «ОУ? Может, ОР?». Ниже: «Вайсман – против».)

Из Приказа № 48 «О проведении любых видов оперативных вмешательств»:

«…4.8. Категорически ЗАПРЕЩАЕТСЯ отключать сигнал тревоги монитора в течение всего периода проведения анестезии и операции. В случае отсутствия подобного сигнала либо его неисправности врач, ответственный за проведение анестезии, обязан обеспечить непрерывное наблюдение за пациентом, обращая особое внимание на частоту сердечных сокращений, наличие пульса на сонных артериях…»

Из объяснительной врача-анестезиолога …кой больницы Рыбчинского Л. Л.:

«…А мониторы у нас давно не работают, и я об этом писал докладную…»

Из показаний операционной медсестры Гулидзе Т. П.:

«… Операция шла нормально до тех пор, пока не начали выделять пузырь. Где был анестезиолог? Разговаривал с анестезисткой. Нет, не рядом со столом. Да не смотрел он на зрачки. И пульс не мерил…»

Из Приказа № 48 «О проведении любых видов оперативных вмешательств»:

«…3.2. При проведении любых видов общего наркоза ОБЯЗАТЕЛЬНЫМ является введение в рот между зубами деревянного кляпа-распорки, который устанавливается ДО введения пациента в наркоз. Кляп-распорка изготавливается из дерева вязких сортов (дуб, бук) и представляет собой круглую деревянную палку не менее 4 см в диаметре и длиной от 20 до 30 см. Кляп-распорка после установки его во рту надежно фиксируется завязками вокруг шеи…»

Из рапорта санитара службы ОУ Коваленко В. А.:

«…Когда я вбежал в операционную, пациент сидел на столе, обхватив руками санитарку Стеклову П. Д., которая была, в нарушение инструкции, без защитного шлема, и грыз ей щеку… Должен отметить попытки врача-хирурга упокоить зомби путем поражения головного мозга скальпелем, однако, на мой взгляд, данные попытки были и неэффективными, и, кроме того, врач-хирург подвергал себя неоправданному риску подвергнуться укусу…»

Из показаний врача-хирурга Гулидзе Д. В.:

«…Я ему всэгда гаварыл – сматры за бальным. Перэд аперацыей гаварыл – распорку вставил? Да, гаварыт, вставил…»

Из рапорта нач. службы безопасности Боброва К. В.:

«…При анализе распорки выяснено, что она представляла собой связку 5 штапиков для оконных рам, изготовленных из сосны, толщиной не более 5–6 мм каждый…»

Из учебника по общей анатомии:

«…Самая сильная мышца у человека – жевательная…»

Из объяснительной врача-анестезиолога …кой больницы Рыбчинского Л. Л.:

«…Я считал пульс все время, он был нормальным!»

Из объяснительной медсестры-анестезистки Соловьевой Б. Л:

«…Как мне диктовал врач, так я в карту и ставила…»

Из протокола вскрытия упокоенного Кунцевича Е. К.:

«…Старые рубцовые изменения передней стенки левого желудочка, с переходом на перегородку и верхушку. Вероятная причина смерти – острая сердечно-сосудистая недостаточность… Огнестрельное ранение правой теменно-височной области. Диаметр входного отверстия – Х мм, что соответствует калибру оружия санитара Коваленко В. А.»

Из рапорта санитара службы ОУ Коваленко В. А:

«…Также должен отметить абсолютное невладение ситуацией врача-анестезиолога Рыбчинского Л. Л, который, несмотря на наличие у него табельного оружия, даже не сделал попыток применить его…»

Из объяснительной врача-анестезиолога …кой больницы Рыбчинского Л. Л.:

«…Я пытался стрелять, но у меня заклинило затвор…»

Из рапорта зав. вооружением больницы Еремина Г. М.:

«…При осмотре табельного оружия врача Рыбчинского Л. Л. – ПМ, 1985 г. в. – дефектов оружия нет. Признаков использования оружия нет. Оружие находится в неухоженном состоянии – следы старой копоти в стволе…»

Из рапорта санитара службы ОУ Коваленко В. А.:

«…Я выстрелил пациенту, сидящему на столе, в голову – с достижением результата. Пострадавшую санитарку, согласно инструкции, я сопроводил в изолятор – с соблюдением всех мер предосторожности…»

Из показаний операционной медсестры Гулидзе Т. П:

«…А как она кричала: «Ленечка, спаси меня!»…»

Из протокола вскрытия упокоенной Стекловой П. Д., 22 л.:

«…Укушенная рана левой щеки, без повреждения крупных сосудов. Обращение – спустя 8 часов… Упокоение – в ходе динамического наблюдения санитаром изолятора Ваграновым Н. Г., из табельного оружия. Огнестрельное ранение – лобной части головы… Входное отверстие – X мм, что соответствует калибру табельного оружия санитара Вагранова Н. Г…»

Из приказа по …кой больнице № 124:

«…В результате расследования случая массовой вспышки эпидемии К в больнице выявлен ряд грубых нарушений санитарно-эпидемиологического режима. В частности, несмотря на строгое указание контролировать у всех новорожденных основные параметры жизнедеятельности, врачом Усенок Ж. Р. это не было выполнено… что и не дало своевременно установить факт внезапной младенческой смерти у ребенка пациентки Марчук Е. Л., с последующим развитием вспышки инфекции в родильном отделении. Также отмечен тот факт, что сотрудники учреждения до сих пор плохо обучены владеть приданным им табельным оружием, несвоевременно выполняются заявки на пополнение патронного фонда – при ревизии в родильном отделении был обнаружен лишь один неполностью снаряженный магазин к табельному оружию, который к тому же хранился не на посту, а в сейфе заведующей отделением…»

Из разговора санитара Коваленко В. А. с врачом-анестезиологом Рыбчинским Л. Л.:

«…Сука ты…»

Из приказа по …кой больнице № 124:

«…За многочисленные перечисленные выше грубые нарушения санэпидрежима врачом Рыбчинским Л. Л, которые повлекли за собой массовое инфицирование и смерть людей, отправить его дело на Трибунал анклава. Однако, учитывая, что данный врач является единственным анестезиологом в анклаве, ходатайствовать перед Трибуналом о неприменении к нему высших мер наказания – расстрела и пожизненного изгнания с территории анклава…»

Из застольной речи врача Рыбчинского Л. Л. вечером после заседания Трибунала:

«…В рот им всем. Я один, понял?..»

Из протокола вскрытия врача-анестезиолога Рыбчинского Л. Л.:

«…Огнестрельное ранение – в центре лба. Диаметр входного отверстия – Х мм, что соответствует калибру большинства табельного оружия, находящегося на руках у населения территории анклава…»

Нужное ремесло

Трофимыч проснулся под утро – опять защемило сердце. Вот уже которую весну всегда так: как перемена погоды – в груди словно комок стоит. Внучка говорила, «циркадные биоритмы». Хрен его знает, что это, а по-простому – старость это. Трофимыч и так это знал. Внучка говорила, что давай, мол, в больничку, полечимся, покапаемся, но Трофимыч всегда только отговаривался: «Не люблю больницу, сроду там не лежал и не хочу поэтому». Больницу он и вправду не сильно-то любил. Но вовсе не потому туда не хотел идти, просто понимал он своим семидесятилетним умом, что не хрен таблетки на него тратить – и платой, и так, на него. Старость не вылечишь, и относиться к этому надо по-простому. А что касается утверждения, что за здоровьем следить надо, так те, кто в больнице сильно любил валяться, по большей части там и остались, особенно в городах, когда беда пришла… Темень на дворе стояла – глаз коли, хоть и не такая, как в ноябре. Он зажег свечку, растопил буржуйку и поставил на нее чайник с еще теплой водой. Подогрев его еще немного, налил в кружку воды и набросал туда трав, каких ему еще та бабка в деревне посоветовала. Боярышник навроде там и еще какая-то ерундистика. Горчило здорово, но сердце как-то успокоилось. Может, от трав. А может, просто от тепла. Сгорбившись за столом, в наброшенной на плечи телогрейке, Трофимыч неторопливо отхлебывал настой из старой алюминиевой кружки. Кружка у него действительно очень старая, еще отцовская. Когда беда пришла, можно было каких угодно сервизов раздобыть, только на хрен они ему? Один миллионер английский, говорили как-то по телевизору, учил: «…Надо пользоваться вещью до тех пор, пока она служит». Миллионами ворочал, а на русской «ниве» ездил, говорил, что лучше и проще машины ему и не надо. Вот с таким миллионером Трофимыч бы «за жизнь» поговорил. А не с олигархами этими, что золотые унитазы ставили. Из-за них, поди, и Хрень эта пришла. Надо было бы поесть, но как-то не хотелось, и Трофимыч пожевал только краюху хлеба, запивая ее все тем же настоем.
Скрипнула дверь, и он обрадованно оглянулся: Варька пришла! Пока сидел да думал, глянь ты, уже и рассвело, значит, и смена в больнице закончилась. Внучку Трофимыч любил до беспамятства. Может, потому, что из всей его семьи она одна и осталась – никто из Москвы тогда не выскочил. Грех так говорить, а хорошо, что Марья его померла тогда, аккурат за неделю, как все и случилось. Похоронили они ее как человека, сын с невесткой в Москву укатили, а внучка с ним осталась – помочь по хозяйству. Так вот и помогает с тех пор…
– Есть хочешь? Картошка еще есть в чугунке, – спросил он Варьку.
– Ага, давай, дед, – радостно согласилась та. Ясное дело, молодая, организм требует. Не то что у него…
– Ну что там у вас на работе? – спросил он внучку, пока та уминала наложенную в миску картоху с грибами.
– Ай, все как всегда, – ответила та с набитым ртом. – В реанимации чего-то было, а у нас тихо. Я и не ходила к ним смотреть. Да, – вспомнила она, – соседа нашего, дядю Васю, жена домой забрала. Врач сказал, скоро уже…
– Жалко, – вздохнул Трофимыч. – Василий нормальный мужик был, немного пил, правда, но тихий всегда.
Жена Василия, Наталья, пришла вскоре после того, как внучка поела и завалилась спать. Трофимыч помнил, что и сам после смены, как молодой был, спать хотел, а поспишь, бывало, немного совсем – и как огурец. А сейчас и ночью не спишь, и днем спать не хочется, и усталости вроде нет, а и сил тоже…
Наталья постучала в окно, и он сам вышел в сени, аккуратно притворив за собой двери, чтобы не проснулась спящая внучка.
– Здравствуй, Трофимыч, Варя сказала тебе – мы Васю из больницы забрали?
– Сказала, – кивнул Трофимыч.
– Ну так поможешь, что ли? Ты и так сосед, а и делаешь лучше всех. Не хочу я к этим. – Она неопределенно кивнула в сторону поселка.
– Так, конечно, Наталья, о чем речь. Что хоть в больнице сказали?
– Ну говорят, четвертая стадия у него. Метастазы. Он уже и не встает, есть не ест почти ничего. Вчера только пол-яйца съел – сильно, сказал, яйцо хочет, захотелось вдруг. Я на базар сходила, так купила одно, ты ж сам знаешь, почем они там.
Трофимыч вновь кивнул – яйца действительно после Хрени и того, что она с курями сделала, стоили почище, чем ананасы в советское время.
– Мерка же у тебя есть, он говорил? – с надеждой спросила Наталья.
– Есть, конечно. Он, как диагноз ему поставили, так сразу и сюда зашел. Я тогда его уговорил подождать, может, говорил, обойдется еще. Да и сохнет человек от рака сильно. Ну а через полгода, когда ясно стало, что не протянет он долго, я сам к нему сходил. Мы тогда и сделали все.
– Ну так ты не тяни тогда.
– К обеду приду. До обеда протянет, думаю?
– Должен, – с некоторым сомнением, правда, сказала Наталья. – Ну так я пойду?
– Давай…
Наталья ушла, а Трофимыч, немного посидев, пошел в сарай, где стояли доски и все необходимые приспособы. Вот чего он набрал тогда, по Хрени, так это инструментов разных, по плотницкому делу и по столярному. Старался брать чего попроще, чего без электричества. И безо всяких там наворотов. У него и так запас хороший был, а теперь и подавно. Передать только некому… Варька разве плотничать будет? Да и не надо ей, она в больнице. Доктор ее там учит, говорит, что будет из нее врач. И Трофимыч думает, что будет, – зря она, что ли, два курса института закончила? А они все в роду были быстрые «на подхват»: если чего увидят, так и сами сделают, и не хуже прочих. Вот и сам Трофимыч – дед его не то что специально учил своему ремеслу, а так, как-то само собой получилось, и Трофимыч, малой совсем тогда, запомнил, что дед говорил и показывал. Потом всю жизнь не пригодилось это знание Трофимычу – то шоферил он, то еще где. Ну плотничество-то, само собой, вещь хорошая, а вот дедово умение ему только после Хрени и стало нужно. И сразу, откуда все взялось, будто вчера дед его учил только. И недолго ведь учил – помер быстро. Пил крепко, вот и цирроз заработал, а и смертью своей Трофимыча научил: увидел он, как из деда кровь горлом хлещет, – так пил в жизни три раза всего – как Гагарин в космос полетел, на свадьбе своей да на похоронах Машиных.
Про Василия он давно уже знал, как и прикидывал, что Наталья к нему придет. А и то: раздолбаи эти – гонору много, а норовят побыстрее и полегче сварганить. Так что все у него и так было почти готово. Самую малость только и осталось доделать…
Гроб ему помог довезти на «уазике» Димка с соседней улицы. То есть для Трофимыча он Димка, сам-то он себя «Котел» зовет. И другие зовут, и на кликуху свою Димка отзывается, а и вся молодежь, да и постарше многие, как с ума посходили: все друг друга поголовно кличками взялись обзывать. Суще, прав был Жеглов из того фильма: «…Ни имен, ни фамилий – одни кликухи позорные…» – только вот он Сергей Трофимыч – и помрет Сергеем Трофимычем. И фамилия у него есть – отцовская и дедовская. А если его каким-нибудь Трохой или Шматком, прости господи, назовут, так Трофимыч и не обернется на такое обращение. Правда, кликухи – это все же больше у тех, кто с оружием ходит: им так проще в бою, говорят. Ну и ладно. А он – Трофимыч.
Доски высохли настолько хорошо, что Трофимыч и Димка легко внесли гроб в дом Василия, без напряга. А думать надо: гроб один сколько весит? а с покойником? А то наделают из елки сырой. А людям корячься потом.
Установили они его возле кровати, на табуретки, и Димка, попрощавшись с Трофимычем, ну и заодно уж и с Василием, вышел. На поминки обещал зайти. Будет, наверное: Василий сам позвал. А ему отказать – грех.
– Ты вот что, Трофимыч, – слабо сказал Василий вскоре после того, как Димка ушел, – позови Наталью, да и переложите меня, чтобы потом не морочиться. Мне уж все равно где лежать.
– Хорошо, – серьезно кивнул Трофимыч. Василий все же правильный мужик. Не то что некоторые: «…А как меня обмоют… А не хочу живым в гроб ложиться…» – а потом лови его по квартире. Это сейчас Василий – кожа да кости и руку чуть поднимает. А потом  – хрен поймаешь. Ну или убежишь, как карта ляжет. На этом не одни погорели – думали, что бабушки и дедушки с одышкой и отеками так такими неповоротливыми и останутся, несмотря на то что Хрень приключилась во всем мире. Переложили они Василия быстро. Трофимыч таких уже видел и не удивился легкости его тела. Ну и Василий хоть и немного, но помог, не без того. Сам высох да доски легкие – вот и ладно будет нести и в могилу опускать. А гроб как раз впору оказался, а сняли бы мерку в первый раз – совсем потерялся бы Василий в гробу. Вишь ты, как рак ест человека. И с чего он у него бывает? Внучка говорила, что теперь его поменьше стало: экология улучшилась, и вирусы эти – помогают они человеку, что ли, пока он жив, и те, все другие, вирусы давят, а от других вирусов и рак тоже, говорит, был. Так что, говорила, «…вирусная теория, как одна из причин возникновения рака, которую никак не могли доказать или опровергнуть, блестяще подтвердилась». Блестяще, это точно. Аж искры из глаз у всех посыпались.
– Ну давай, пристегни, что ли, – нарочито спокойно сказал Василий. Совсем у него, видно было, сил не осталось.
Можно было, конечно, но тут уж Трофимыч не захотел себе жизнь облегчать. Они еще с час о том о сем поговорили, и только когда Василий стал закатывать глаза, путаться в словах и шумно дышать, Трофимыч ловко подвел ременную петлю под руки и через грудь Василия, защелкнул замки на боковых крышках гроба. В специально проделанные отверстия в боковинах вставил металлический штырь с нарезанной на концах резьбой и навинтил на концы штыря гайки. Теперь даже если бы и захотел Василий встать – ничего у него не вышло бы. Вошедшая Наталья, закусив губу, смотрела на все это и утирала слезы белым платком.
– Наталья, ты иди, – мягко сказал Трофимыч, – скоро уже, я позову потом.
– Хорошо, – всхлипнула та и вышла из комнаты.
Трофимыч уселся возле гроба и терпеливо принялся ждать. Где-то еще через полчаса дыхание у Василия стало совсем шумным и глубоким. Вот точно говорят: «Перед смертью не надышишься», – и вправду большинство, кто умирает, так и дышат, будто весь воздух мира выдышать хотят. А вот такого, как в фильмах, где умирающий до последнего момента с родственниками-друзьями говорил бы, а потом за секунду до конца бессильно голову на подушку отбросил: типа все, – вот такого Трофимыч ни разу не видел. И тут кино сбрехало.
Василий уже не дышал даже, а так, воздух глотал. Прямо как лещи, что они с тем же Василием ловили на Симонихе. Широко открывая рот, Василий давал рассмотреть свои зубы, и Трофимыч с некоторой опаской увидел, что их у соседа еще очень даже много. Куснет запросто – и кранты. Собственно говоря, можно было бы уже и сейчас заканчивать , но… как-то Трофимыч не мог никогда себе такого позволить – все же живой человек. Василий. Пока.
Василий как-то вытянулся, вдохнул особенно глубоко – и не выдохнул вроде. Просто опала грудная клетка, и в комнате воцарилась полная тишина. Вот теперь, кажись, все… сумка с инструментом у Трофимыча давно была наготове.
Василий открыл глаза и сразу «навелся» на Трофимыча. Вот который раз уже он подивился: пора бы уж привыкнуть, а все равно мороз по коже – такой лютой ненавистью полыхали глаза у соседа. Василий дернулся, попробовал подняться, но штырь установленный поперек шеи, мешал ему в этом. Мертвяк попытался поднять руки – и тоже не смог, тем не менее с тупой настойчивостью он опять и опять колотился шеей о штырь и взмахивал привязанными кистями. Натянув на руку плотную брезентовую перчатку с металлическими прокладками – молодец все-таки у него Варька, хорошо сшила! – он ловко прификсировал голову ожившего покойника за горло. Во второй руке он крепко сжимал молоток. Наклонившись, он одним отработанным ударом вколотил по шляпку гвоздь, заранее вбитый в днище гроба. Специально закаленное острие, вдобавок и отточенное на бруске – и безо всякого наждака! – как в масло вошло в затылок зомби. Мертвяк дернулся и затих. На этот раз – окончательно.
– Вот и все, Вася, – негромко проговорил Трофимыч. – Ну извини, коли что… Надо так. Прощевай.
Осталось только одно – он открыл баночку с еловой смолой и, нащупав в затылке соседа гвоздь, аккуратно замазал место пробоя, чтобы кровь не вытекала и не пачкала потом подушку.
Сняв с руки рукавицу, он положил в пакет молоток и вышел в другую комнату, где сидела плачущая Наталья.
– Все, отмучился, – кивнул он на невысказанный вопрос.
– Ой, спасибо тебе, Трофимыч. Не знаю, как уж и благодарить… Помянешь Васю? Пока доктора ждать и полицая…
– Не, ты ж знаешь, – поморщился он. – Я так подожду.
Скоро пришли соседи, Наталья, вроде успокоившаяся, опять зарыдала, и Трофимыч вышел покурить, подальше от слез женских. Вот раньше как-то не так было, а теперь и сам нет-нет да и пустит слезину. На крыльцо вышел Витька Панасенко, уже чутка захмелевший, – видно, принял еще где-то, а сюда пришедший за добавкой.
– Вот хорошо ты делаешь, Трофимыч, чисто. Классно так. Не то что эти раздолбаи из коммунхоза – вколотят в башку гвоздило незаточенный сбоку. Да еще в мозг не попадут, промахнутся. На прошлой неделе вон упокаивали одного и тоже так промахнулись. В ухо вколотили, да вместо штыря, как у тебя, веревку привязали: экономят, сволочи, на всем. Так он потом поднялся, начал рваться, веревка лопнула. Гвоздем всю голову разодрал, а они же обделанные, подойти боятся, пришлось полицаю стрелять. Потом в гробу голову прикрывать надо. А в больнице и того чище: вчера вот только, знакомый рассказывал, «проспали» больного, так пришлось его стамеской в глаз упокаивать. Ты меня, Трофимыч, тоже… того, приходи.
– Будешь так самогон жрать – обязательно приду. И скоро, – спокойно ответил Трофимыч, отбрасывая окурок. Не хотелось ему пьяные базары разводить, тем более что вон и доктор с полицаем идут.
Доктор, даром что молодой, из новоприбывших, не знал его Трофимыч, а видать было: опытный. Сразу не полез смерть констатировать – на палке кусок мяса к самому носу соседа поднес, потом пульс пощупал, осторожно подойдя от ног, сначала – на руке, потом – на шее. И полицай молодец – все время голову на стволе держал. Хоть и репутация у Трофимыча, а проверять надо по-любому, времена такие. Бабы сызнова завыли, и Трофимыч поморщился – опять кольнуло сердце. «Интересно, меня кто ж упокоит?» – как-то отстраненно подумал он и решил: «…Когда совсем уж припрет, лягу в больницу. Хрен с ним, пусть и стамеской упокаивают. Лишь бы Варюха не испугалась. И это – надо ей сказать, чтобы спать, когда ложилась, дверь в мою комнату запирала. А в двери я окошко сделаю, сегодня же. И решеткой зашью – чтобы посмотреть можно было, если что. А то так недолго и во сне перекинуться…» Доктор сел выписывать свидетельство о смерти. Как помнил Трофимыч, от Машиного его отличало только две новых графы: упокоен человек или нет. И – кто упокоил.
– Ваша фамилия, имя, отчество? – вежливо спросил доктор, заполняя бланк.
– Безенчук Сергей Трофимович, – ответил Трофимыч.
Бабы продолжали восхищаться гробом:
– А красивый какой! И легкий, наверное! Ну Трофимыч!
– Ну дык… – с некоторой гордостью сказал Трофимыч. И, вспомнив любимую присказку деда, произнес: – Разве ж «Нимфа» товар дает…